Послевоенный Невский никогда не был местом специфически диссидентским. Впрочем, и диссидентство - московское, а не ленинградское явление. Одной из форм протеста в городе была своеобразная подпольная интеллектуальная и просветительская субкультура. Ленинград был чемпионом по числу самиздатских журналов: "Часы" Бориса Иванова и Бориса Останина, "Обводный канал" Сергея Стратановского и Кирилла Бутырина, "Память" Арсения Рогинского, "37" Виктора Кривулина и Татьяны Горичевой, "Метродор" Дмитрия Панченко и Сурена Тахтаджяна, "Митин журнал" Дмитрия Волчека. Материалы и аргументы в спорах друг с другом и властью черпались в удивительно пристойной, контрастной с окружающей реальностью, уютной Публичной библиотеке. Здесь, в курилке, собирался весь интеллектуальный бомонд тогдашнего неофициального Ленинграда.
Специфика этого места и само его существование объясняется тем, что в залах и коридорах Публичной библиотеки нельзя громко разговаривать. Тот, кто хочет поговорить или покурить, должен выйти из помещений для занятий. Для таких людей и была предназначена курилка. Это небольшая комната, единственной мебелью в которой были длинные скамьи; оба окна никогда не мылись и были совершенно закопчены. Уставший от книг посетитель мог зайти в курилку и отдохнуть в компании таких же уставших читателей. Завсегдатай Публички почти всегда мог встретить в курилке одного или нескольких знакомых, но специально встречи там не назначали. Круг посетителей этого места вполне определялся тем, что не всякий допускался в научные залы. Студенты, которых пускали только в студенческие читальные залы (здание на Фонтанке), имели там свою курилку, и часто знакомство, завязанное там, продолжалось впоследствии в здании на Невском. Теснота курилки не давала возможности уединиться для разговора, и основной темой бесед были научные проблемы, над которыми работали говорившие. Такие разговоры велись в полный голос; гораздо тише обсуждали политические проблемы. Обсуждение это не принимало характера жаркой дискуссии опять же потому, что основным интересом большинства присутствовавших была все же наука. Это можно объяснить тем, что посетителями научных залов были люди с высшим образованием и (почти все) постоянным местом работы; в отличие от бесшабашных студентов, этим людям было что терять. Несмотря на это, разговоры на "скользкие" темы все же велись в курилке, как велись они почти всюду, но в курилке так и не сформировались кружки или группы людей с одинаковыми взглядами: политический разговор в курилке обычно был пересказом и обсуждением слышанного по "Голосу Америки" или "Радио Свобода". После 1968 года люди стали осторожнее, но не прекратили беседы на запретные и полузапретные темы. Общим было ощущение того, что если не делать определенных вещей и не выступать открыто, то никто тебя не тронет; считалось, что простой разговор вполголоса не станет основанием для ареста. Это чувство продержалось, все ослабевая, до начала 1980-х, когда страх достиг своего максимума. Людей, про которых было точно известно, что они сотрудничают с "органами", в курилке не было, хотя были люди, разговор с которыми на "вольные" темы не рекомендовался. Абсурд ситуации состоял в том, что в Публичной библиотеке постоянно дежурило несколько сотрудников КГБ, которые должны были вести наружное наблюдение за иностранцами и неблагонадежными внутри библиотеки. Эти люди имели специальное помещение для отдыха на первом этаже: комнату 123. "Топтуны" прилежно следили и слушали в читальных залах, но, по правилам наружного наблюдения, сохранившимся еще со времен борьбы Охранного отделения с народовольцами, филер не мог подходить к объекту слишком близко: топтуны не имели права заходить в курилку.
Послевоенный Невский никогда не был местом специфически диссидентским. Впрочем, и диссидентство - московское, а не ленинградское явление. Одной из форм протеста в городе была своеобразная подпольная интеллектуальная и просветительская субкультура. Ленинград был чемпионом по числу самиздатских журналов: "Часы" Бориса Иванова и Бориса Останина, "Обводный канал" Сергея Стратановского и Кирилла Бутырина, "Память" Арсения Рогинского, "37" Виктора Кривулина и Татьяны Горичевой, "Метродор" Дмитрия Панченко и Сурена Тахтаджяна, "Митин журнал" Дмитрия Волчека. Материалы и аргументы в спорах друг с другом и властью черпались в удивительно пристойной, контрастной с окружающей реальностью, уютной Публичной библиотеке. Здесь, в курилке, собирался весь интеллектуальный бомонд тогдашнего неофициального Ленинграда.
Специфика этого места и само его существование объясняется тем, что в залах и коридорах Публичной библиотеки нельзя громко разговаривать. Тот, кто хочет поговорить или покурить, должен выйти из помещений для занятий. Для таких людей и была предназначена курилка. Это небольшая комната, единственной мебелью в которой были длинные скамьи; оба окна никогда не мылись и были совершенно закопчены. Уставший от книг посетитель мог зайти в курилку и отдохнуть в компании таких же уставших читателей. Завсегдатай Публички почти всегда мог встретить в курилке одного или нескольких знакомых, но специально встречи там не назначали. Круг посетителей этого места вполне определялся тем, что не всякий допускался в научные залы. Студенты, которых пускали только в студенческие читальные залы (здание на Фонтанке), имели там свою курилку, и часто знакомство, завязанное там, продолжалось впоследствии в здании на Невском. Теснота курилки не давала возможности уединиться для разговора, и основной темой бесед были научные проблемы, над которыми работали говорившие. Такие разговоры велись в полный голос; гораздо тише обсуждали политические проблемы. Обсуждение это не принимало характера жаркой дискуссии опять же потому, что основным интересом большинства присутствовавших была все же наука. Это можно объяснить тем, что посетителями научных залов были люди с высшим образованием и (почти все) постоянным местом работы; в отличие от бесшабашных студентов, этим людям было что терять. Несмотря на это, разговоры на "скользкие" темы все же велись в курилке, как велись они почти всюду, но в курилке так и не сформировались кружки или группы людей с одинаковыми взглядами: политический разговор в курилке обычно был пересказом и обсуждением слышанного по "Голосу Америки" или "Радио Свобода". После 1968 года люди стали осторожнее, но не прекратили беседы на запретные и полузапретные темы. Общим было ощущение того, что если не делать определенных вещей и не выступать открыто, то никто тебя не тронет; считалось, что простой разговор вполголоса не станет основанием для ареста. Это чувство продержалось, все ослабевая, до начала 1980-х, когда страх достиг своего максимума. Людей, про которых было точно известно, что они сотрудничают с "органами", в курилке не было, хотя были люди, разговор с которыми на "вольные" темы не рекомендовался. Абсурд ситуации состоял в том, что в Публичной библиотеке постоянно дежурило несколько сотрудников КГБ, которые должны были вести наружное наблюдение за иностранцами и неблагонадежными внутри библиотеки. Эти люди имели специальное помещение для отдыха на первом этаже: комнату 123. "Топтуны" прилежно следили и слушали в читальных залах, но, по правилам наружного наблюдения, сохранившимся еще со времен борьбы Охранного отделения с народовольцами, филер не мог подходить к объекту слишком близко: топтуны не имели права заходить в курилку.
