ВОСПОМИНАНИЯ СТАРОГО ЕВРЕЯ

Арон Звягин

Мне 88 лет. <…> Сорок с лишним лет тому назад я построил дачу, посадил сад на большом участке, в поселке "Березовая Роща", в 10 минутах езды от Павловска. Дом расположен в конце сада. От калитки до дома - яблоневая аллея, по бокам которой - цветы. В дальнем от дома конце сада - беседка, где я любил читать, отдыхать. На даче я не был последние 3-4 года. И вот я снова в саду. Сад наполовину погиб. Упавшая столетняя береза уничтожила несколько яблонь, другие - задерновались и засохли. Плодовые кусты, забитые сорняком, изъеденные вредителями, - пропали.

В сравнении с потерями, которые постигли меня, угасание сада меня не потрясло. Я понял, что придет время, когда у внучки Ани появятся дети, она почувствует себя хозяйкой дома, почувствует ответственность за здоровье своих детей, и появится новый сад.

Первые две недели пребывания на даче я косил траву, по 20-30 минут за прием, пока не сбивалось дыхание. Больше в саду делать ничего не могу. Не по силам. Без дела - скучно, и я решил писать о прожитых днях, о тех воспоминаниях, которыми делился отец. Смелая затея, ибо память и мысли мои такие же ясные, как мое зрение после четырех операций на обоих глазах. Моя угасающая память выхватывает из длинной череды событий наиболее характерные эпизоды. <…>

Я попытаюсь осветить историю моей семьи - типичной еврейской семьи, проживающей в России, начиная с 30-х годов девятнадцатого века, и ее эволюцию до наших дней.¹

ПУСТОШКА-НОВОСОКОЛЬНИКИ

Первые мои трудовые "подвиги" начались, когда мне было около 10 лет, видимо, в 1925-26 годах. Я помогал отцу, работавшему на строительстве железной дороги Пустошка-Новосокольники. Расширялось полотно дороги. Земля с выемки отвозилась на отвал. Обмерялся участок выемки, назначалась цена и начиналась работа. На стройке было многолюдно. Земля грузилась лопатами в "грабарки". Это - телега из трех щитов, один - внизу и два наклонных - по бокам. Нагруженную телегу нужно довести до отвала, а потом, когда поднимаются боковые щиты, земля высыпается наружу, остается очистить лопатой только нижний щит. Я помогал отцу грузить телегу, но главным моим занятием было - отвозить землю на отвал и возвращаться под загрузку. На обратном пути я садился на уложенные щиты и возвращался.

Однажды, когда я разворачивал телегу, моя нога оказалась зажатой между щитами и оглоблей, и в икру ноги впился какой-то крепежный болт. Чем больше поворачивалась телега, тем нестерпимей становилась боль. Я, видимо, издал душераздирающий крик, прибежал отец, вызволил ногу. Перелома не было, однако нога была сильно повреждена <…>.

Побыв несколько дней дома, я продолжал помогать отцу, но уже был умудрен опытом. Мне теперь кажется, что отец работал на двух телегах, поэтому отвозить грунт приходилось мне. Старший брат Яков в это время работал приказчиком у частника, в Великих Луках. Второй брат - Илья, который был старше меня на пять лет, работал в Ленинграде, у частника в колбасном цехе. (До конца жизни колбасы он не ел). Этим объясняется то, что именно я был помощником отца.

Во время каникул после шестого класса я работал счетоводом-учетчиком на строительстве автодороги. Получал 30 рублей в месяц, чем был страшно горд. На заработанные деньги мне купили желтые ботинки и еще какую-то одежду. Деньги отдавал матери, она всегда в них нуждалась на ведение хозяйства.

В 1930 году, когда я учился в седьмом классе, из наиболее физически крепких ребят сформировали группу будущих трактористов. Помимо школьной программы, мы ежедневно с наставником изучали трактор "Фордзон-Путиловский". Это был четырехколесный трактор, первенец в нашей стране. Его мощность была 15 лошадиных сил.

После окончания школы одну посевную компанию я на нем отработал. На Псковщине были нужны не колесные, а гусеничные трактора большей мощности. На холмистой, каменистой почве "фордзон" буксовал, срезал болты одного из колес и заваливался на бок. Бригадир-механик, огромного роста и силы мужчина, плечом выравнивал трактор, а я ставил колесо на новые болты. За лето это повторялось не один раз.

Часто засорялся бензопровод. Помню эпизод, когда я сам не мог устранить неисправность. Бригадир, провозившись полчаса, сказал мне: "Ложись на бак, сними с бака крышку, через которую заливается бензин, дуй в бак, создавай давление, а я погоню трактор на базу". Так и сделали. Зубы я сохранил, но до сих пор не знаю, так было нужно, или он потешался надо мной. Человек он был незлобивый.

ТЕХНИКУМ

По подсказке двоюродного брата, весной 1931 года я по почте послал заявление о зачислении в Ленинградский гидротехнический техникум. В начале осени я получил вызов на собеседование. Явился с документами к директору на прием. Он на моем заявлении написал "Отказать в связи с несовершеннолетием".

<…> Сердобольный секретарь директора стала меня успокаивать и посоветовала поехать в Смольный, где заседала аттестационная комиссия, которая решала такие вопросы. Комиссия располагалась на первом этаже, пропуск к ним был не нужен. Выслушав меня, на моем заявлении с резолюцией об отказе поставили другую резолюцию - зачислить. К началу занятий я опоздал на пару месяцев. Так началась моя студенческая жизнь.

<…> На учебу в Ленинград я ежедневно ездил из Гатчины, где во втором вагоне от паровоза ездило все Гатчинское землячество.

Электричек в те годы не было. В зимнее время вагоны не отапливались. В очень холодные морозные дни стены вагона покрывались инеем. Мы на полу жгли газеты, нам казалось, что так теплее. На скамейках мы не сидели, мы на них стояли, похлопывая себя по бокам. От Гатчины до Ленинграда поезд шел около полутора часов, совсем окоченеть мы не успевали. В вагонах было всегда тесно. Поезда ходили редко. Многие утренним поездом ехали на работу, а опаздывать к началу рабочего дня было нельзя, это было строго наказуемо.

В пригородах Ленинграда в ту пору жило много финских семей, которые держали коров и обеспечивали город молоком и сметаной. Поэтому значительную часть вагона занимали молочницы. По дороге к трамваю уже слышались выкрики:"Молоко, сметана!". Кричали те молочницы, которые приезжали более ранним поездом. Такие же выкрики можно было слышать на рынках города и во дворах.

Чтобы доехать до мест учебы, а они у нас часто менялись, после поезда надо было ехать трамваем. В утренние часы, когда все спешили на работу, сесть в трамвай было очень сложно. На подножках, у входа в вагон всегда толпился народ и нам, пацанам, было не пробиться в вагон.

Для того чтобы ехать "на колбасе", нужен навык, которого у меня не было. Я, как и многие подростки, ехал на ступеньках с обратной стороны входа в вагон, вернее, на открытой площадке вагона, которая отделялась от вагона дверью, держась руками за металлическую решетку. Контактная электрическая сеть держалась на столбах, стоявших между путями. Если зазеваешься, тебя снесет от удара о столб, тогда молись, чтобы не попасть под колеса.

Беда заключалась еще и в том, что у трамваев часто ломались дуги. Тогда трамвай мог стоять сколь угодно долго, пока не починят поломку. Образовывалась пробка. Альтернативного транспорта не было. Шли пешком до работы, учебы, если не очень далеко. В большие морозы на улицах жгли костры, чтобы люди могли погреться. Мне тогда эти трудности казались естественными. Это воспринималось, как данность, которая не может быть другой. <…>

Когда я с отцом из Гатчины впервые приехал в Ленинград, я растерялся. Шум от трамваев, автомашин, толчея и гомон толпы, музыка и речи из "тарелок", тяжелый воздух от выхлопных газов и дымов заводов - все это угнетало. <…> Перед собой я должен быть честен - город меня поразил, ведь в Ленинград я приехал не из Парижа, а из Гатчины, куда неделей раньше приехал из Пустошки, что на Псковщине, и трамвай в Ленинграде увидел впервые.

За четыре года учебы наш техникум размещался в четырех местах - на Кирочной, на Чайковской, на 10-ой линии Васильевского острова, у Нарвских ворот в "Доме техники".

Первое время я до Нарвских ворот от Варшавского вокзала доезжал трамваем. Потом по чьей-то подсказке добирался пешком по Балтийской улице. Тогда мне казалось, что это очень близко.

В 1932 году в конце лета я в очередной раз спешил по Балтийской улице на учебу. В те годы она была мало застроена: пустыри и полуразрушенные дома, заборы, за которыми дома были не видны. По малой нужде я через открытую калитку зашел на чей-то участок. В глубине виднелся каменный высокий фундамент, на котором когда-то, видимо, стоял дом.

Только я собрался заняться тем, за чем пришел, как из-за угла фундамента показалось много чумазых детей разного возраста, они побежали с угрожающими криками ко мне. Быстро поняв, что с оравой мне не справиться, а кругом ни души, я побежал в сторону Нарвских ворот, а они погнались за мной. В дальнейшем этим путем я добирался на учебу, только если опаздывал на занятия. На этой улице еще чувствовались отголоски грозных лет гражданской войны, послевоенной неустроенности. <…>

Учеба вначале давалась трудно, но к концу первого курса я пересел с последней парты на первую. Сформировалась тройка ребят, хорошо успевающих, с которыми я дружил все годы учебы. Вместе выполняли курсовые работы, вместе сидели в читальных залах.

СВИРЬСТРОЙ

Летом 1932 и 1933 года производственную практику я провел на Свирьстрое. Практика длилась четыре месяца. Рабочие места менялись таким образом, чтобы студент мог ознакомиться со всем циклом работ. Работал с вибратором на укладке бетона, рабочим по подготовке поверхностей к бетонированию. Работал на камнедробильном участке, участке промывных устройств, участке цементного силоса и непосредственно у бетономешалок.

Порядки на строительстве были строгие. Его возглавлял академик Графтио, ранее построивший первую в России Волховскую гидростанцию. <…>

Были еще два участка - правобережной плотины и "понура". На правобережной земляной плотине, протяженностью около 10 километров, работали, в основном, заключенные. "Понур" - глубокий котлован перед зданием станции, дно которого забетонировано. Назначение "понура" - предохранять станцию от подмыва, за счет удлинения путей фильтрации грунтовых вод.

Нельзя не упомянуть о грунтовой лаборатории, укомплектованной, в основном, шведскими инженерами, где мы, студенты, были на подхвате, брали "сырой" бетон для анализа на прочность, выполняли подсобные работы и наблюдали за всеми исследованиями. Характерный штрих: подготовлен ли блок к бетонированию, инспектор грунтовой лаборатории проверял, проведя по поверхности блока носовым платком. Если платок чистый - можно бетонировать. Поначалу эти требования казались чрезмерными, а потом - нормальными.

<…> Бетонный завод имел четыре бетономешалки, по полтора кубометра каждая. Инертные материалы из бункеров подавались в бетономешалки. Цемент дозировался и сжатым воздухом из цементных силосов подавался туда же. Приготовленный бетон выгружался в съемные емкости, установленные на платформы вагончиков узкоколейной дороги с тягачами "Дойч". С платформ емкости подхватывались вантовыми кранами - дериками, обслуживавшими все участки стройки. Все работало в бесперебойном режиме и производило незабываемое впечатление.

Быт был прост, но мы - молоды и нетребовательны. Жили в казарме, спали на деревянных топчанах. Питались в столовой. Кушали, в основном, чечевичный суп и чечевичную кашу. В стране были тяжелые, голодные годы, поэтому мы были довольны тем, что имели. Никаких денежных расчетов не полагалось. Нам ничего не платили за работу, но и мы ничего не платили за питание и жилье.

Видимо, в 1933 году обычный ритм жизни нарушило появление на стройке большой группы финских рабочих-перебежчиков. Их было около ста человек, мужчины и женщины, все в темно-синих костюмах, в которых они и работали. Они и работали, и питались отдельно от нас.

АНДОГА

Летом 1934 года у нас была последняя производственная практика на изысканиях. <…> Я и еще одна студентка были направлены в отряд, который возглавлял инженер Дьяков. В задачу отряда входило обследование реки Андога, впадавшей в реку Суда. Последняя впадает в Каму, а та - в Волгу. Протяженность трассы - около 300 километров вверх по течению от села Никольское, где Андога впадает в Суду и далее - до Андожского монастыря, стоявшего на озере, откуда река брала свое начало. <…>

Река протекала, в основном, по болотистым местам, по низкой пойме. Для устойчивого положения аппаратура устанавливалась на трех кольях. В день необходимо было пройти 5-7 километров, при возвращении нужно было делать контрольный ход. Если показания не совпадут, этот участок приходилось замерять заново.

<…> Отряд состоял из пяти человек: два техника, трое рабочих; из рабочих одна была женщина, которая занималась приготовлением пищи и бытом. Жили мы на плоту, в двух палатках. В одной палатке - женщины, в другой - мужчины. Питались из одного котла. Год был голодный. На каждого из нас отпускалось, вернее, мы имели право расходовать 404 грамма муки в день. Из части муки пекли хлеб, для чего одного из рабочих отправляли в ближайшую деревню, за 5-6 километров от реки. Из остальной муки варили что-то, без названия, но вкусное. Вкусное еще и потому, что рабочие в реке ставили сети-мережи. Бухтили воду, и в сети попадала рыба, она нас и спасала от голода.

Умывались в реке, зубы чистили углем, белье стирали в отстое золы. <…> Работали только в лаптях, в них вода не застаивалась. При работе в резиновых сапогах или ботинках болотная вода разъедала кожу ног.

Нигде и никогда позже я не видел столько клюквы и брусники. Местные жители собирали ягоды в корзины для сена, с заплечными ремнями. На кочках, сплошь красных от ягоды, она собиралась двумя ладонями и ссыпалась в корзину. Ягода сдавалась в сельпо, взамен выдавались соль, мыло, мануфактура. Собирали и сдавали в сельпо также грибы. <…>

Годы учебы в техникуме в 1931-1935 годах в бытовом плане не были легкими. С единственным оставшимся в живых приятелем той поры, Михаилом Семеновичем Бляхером, вспоминаем, как иногда, из-за отсутствия денег, продавали талоны из хлебной карточки. На вырученные деньги обедали по студенческому абонементу на фабрике-кухне, на Социалистической улице. В подвальчике, на углу Марата и Разъезжей, в магазинчике, покупали колбасные обрезки разных сортов, по копеечным ценам. Бывало, готовясь к экзаменам, в читальных залах, чтобы отбить желание кушать, грызли спички, курили. Трудности той поры забыты, а воспоминания остались самые теплые.

Пчела #44 (ноябрь-декабрь 2003)