КОНЕЦ ТЮРЬМЫ?

Антон Олейник

Институт тюрьмы исторически возник и развивался как важный элемент властных отношений. Властные отношения подразумевают, что взаимодействия между людьми основываются на силе и принуждении. Кто сильнее, тот и прав. "Под властью, как мне представляется, следует понимать все многообразие основанных на силе отношений. Они оказываются имманентными для той области, где они проявляются, и лежащими в основе ее организации".¹

Проявлениями этого принципа в особенно яркой, неприкрытой форме богата история средневековья. Например, в Англии конфликты по поводу прав собственности на землю было принято решать с помощью поединка между его сторонами или нанятыми ими профессиональными бойцами. Побеждавший в поединке и признавался угодным Богу собственником участка. Аналогичным образом было принято решать диспуты и в Древней Руси. "Если в ходе вече стороны не могли прийти к единодушию, или предлагаемая позиция не являлась настолько авторитетной, чтобы ее противники прекратили отстаивать свою точку зрения, то дело решалось полем, или дракой". ²

История тюрьмы начинается с конца XVII века. Именно в этот период в Европе государство начало монополизировать использование насилия на определенной территории. Вообще говоря, современное государство чаще всего определяют именно через властные отношения, организованные по территориальному принципу. "Принудительная политическая, то есть распространяемая на определенную территорию, и непрерывно действующая организация называется "государством", если она подразумевает установление монополии на легитимное использование насилия для поддержания порядка".³

Тюрьма предназначена для тех людей, которые отказываются подчиняться дисциплине и выполнять предписания норм, совокупность которых и призвана обеспечивать порядок. "Дисциплинарное наказание требуется в случае вольностей, различного рода отклонений, несоответствий правилу. Наказуема потенциально неограниченная сфера нонконформного поведения".⁴

Роль тюрьмы в советском государстве вполне укладывалась в описанные выше рамки. Специфичными были лишь те нормы, на которых основывался советский порядок. В политической сфере именно на основе этих норм применялись меры наказания к диссидентам, ставившим под сомнение положения официальной идеологии. В экономической сфере - к субъектам теневого рынка, чья деятельность вступала в противоречие с принципами функционирования плановой экономики. Вспомним, например, достаточно известное в начале 80-х годов дело рабочих-модельщиков. Они были подвергнуты уголовному наказанию за то, что изготовляли модели для литья по прямым договорам с предприятиями, то есть по более высоким, чем предусматривал их статус (зафиксированный в тарифных сетках, нормативах и т.д.), расценкам. ⁵

Советское государство активно использовало тюрьму в качестве средства дисциплинирующего воздействия на своих граждан. Общая численность отбывающих наказание в виде лишения свободы лиц в разные годы составляла (по неофициальным оценкам) от 20 миллионов на рубеже 40-50-ых годов до примерно 4-х миллионов в начале 80-х годов.⁶

Активное использование наказания тюрьмой всегда было одним из главных пунктов критики советской системы. Если столь большое количество граждан оказывается в тюрьме, то это свидетельствует, по мнению критиков, об отторжении самих навязываемых государством норм. Вопрос о том, "следует ли относить к преступлениям те деяния, которые формально можно отнести к деликтам, но которые само общество может таковыми не считать",⁷

Не случайно именно реформа уголовно-исполнительной системы, доставшейся в наследство от советского государства, оказалась в центре внимания в первый период после распада Советского Союза. Формальное разрушение советского государства следовало дополнить разрушением механизмов обеспечения порядка, лежавшего в его основе. В России первые изменения в Уголовно-исполнительный кодекс (тогда еще - РСФСР) были внесены в самом начале 90-х годов, законами от 12 июня 1992 года и 18 февраля 1993 года. В круговерти событий, последовавших за проведением первых свободных выборов и либерализацией цен, вопросы, связанные с тюрьмой, не оказались забытыми. О них не забывало и международное сообщество, следившее за пост-советской трансформацией. Так, одним из ключевых условий вступления пост-советских государств в Совет Европы стало глубокое реформирование и демократизация системы исполнения наказаний. ⁸

В течение 90-х годов в пост-советских странах наблюдалось сокращение относительной численности отбывающих наказание в виде лишения свободы лиц. К 2000 году из расчета на 100 000 населения в России таких лиц было 730, 575 - в Белоруссии, 495 - в Казахстане, 450 - на Украине.⁹

Помимо количественных показателей, свидетельствующих об изменении отношения пост-советского государства к тюрьме, можно указать и на качественные. Права осужденных существенным образом расширились и впервые зафиксированы эксплицитным образом в доступном для любого человека документе, Уголовно-исполнительном кодексе (в России новый УИК был введен в действие 1 июля 1997 г.). Наиболее одиозные формы физического наказания, такие, как "фунт" (кормление через день при помещении в штрафной изолятор), тоже остались в прошлом. ¹¹

Готовность пост-советской власти идти все дальше и дальше в реформе тюрьмы даже удивляет. Точнее, она контрастирует с весьма противоречивой ситуацией со свободой средств массовой информации, с обеспечением "прозрачности" выборов, наконец, с далеко не во всем последовательными экономическими реформами. Вслед за подчинением пенитенциарной системы Министерству юстиции (ранее они находились в ведении МВД СССР), что было одним из требований Совета Европы, государство пошло на отмену льгот для ее сотрудников. А сейчас активно обсуждаются предложения о более активном использовании видов наказания, не связанных с лишением свободы, и о полном изменении статуса тюремщиков в связи с "демилитаризацией" внутренней службы (все работники в настоящее время носят форму и имеют звания). Последняя инициатива вызывает особое недовольство у сотрудников пенитенциарных учреждений, которые и так жалуются на существенно понизившееся по сравнению с советскими временами материальное содержание, социальные гарантии и статус. Чем же объяснить то, что именно в реформировании тюрьмы пост-советское государство зашло дальше всего?

Может быть, результаты пенитенциарной реформы оказываются наиболее впечатляющими, и решительность в ее продолжении обусловлена желанием закрепить и развить успехи, менее очевидные в других направлениях? Навряд ли. Несмотря на формальное закрепление прав осужденных в законе, механизмы их защиты (например, через обращение в суд) не только не действуют, но и не созданы. В советский период ситуация с исполнением наказаний жестко контролировалась "сверху вниз" представителями обладавшего огромными ресурсами МВД и всесильной прокуратуры. Министерство юстиции не способно обеспечить подобный административный контроль, а в некоторых странах как, например, на Украине, система исполнения наказаний и вовсе получила автономный статус.

В результате складывается парадоксальная ситуация: прежние методы контроля над действиями сотрудников пенитенциарной администрации ("сверху вниз") разрушены, а новые, характерные для демократической системы ("снизу вверх"), еще не созданы.¹²

Тогда в чем же причина решимости проводить еще более радикальные реформы, если пока проблем остается больше, чем решений? Как представляется, готовность сдавать все новые и новые позиции в пенитенциарном вопросе без боя лучше объяснять не гуманитарными соображениями, а падением интереса пост-советского государства к тюрьме как механизму контроля. Согласимся с украинским правозащитником Г. Марьяновским, заметившим, что "тюремная система… перестала быть политическим инструментом для власти. И стала власти неинтересна".¹³

Что же изменилось в механизмах реализации властных отношений и позволило государству пожертвовать своим прежним "козырем"? Дело в том, что в пост-советских странах наблюдается экспансия рынка на все сферы повседневности, причем она принимает крайне эксплицитные, грубые формы.¹⁴

Лишь на первый взгляд рынок и власть представляются совершенно несовместимыми вещами. Во-первых, совершенная конкуренция сама по себе крайне нестабильна, ведь каждый максимизирующий свою полезность агент стремится к монополии, то есть к получению рыночной власти. Во-вторых, сам рынок стремится к экспансии в любую сферу повседневной жизни и подмене рыночными правилами игры принципов, структурирующих отношения между людьми в политической, семейной, творческой и многих других сферах. "Экономика, основанная исключительно на принципах laissez-faire, подобна тоталитарному государству: она проникает во все остальные сферы и доминирует над любыми иными принципами распределения благ".¹⁵ В итоге получается, что властные отношения вполне могут воспроизводиться и через рынок. Властью обладают в этом случае те, кто занимает на рынке командные позиции.

Конечно, принуждение, реализующееся с помощью тюрьмы, и принуждение, достигаемое рыночными методами, существенно отличаются в формах своего проявления. Но по своей сути - крайне неравному положению взаимодействующих сторон, подчинению одной из них воле другой - они чрезвычайно близки. Представляется уместной аналогия с насилием, которое может существовать в самых различных формах. Грубое физическое насилие (столь характерное, в частности, для тюрьмы на начальных этапах ее эволюции) сосуществует с насилием более изысканным, но от того не менее жестоким: психологическим или символическим. "Символическое насилие является формой социального насилия в момент, когда осуществляется переход от наиболее жестоких методов навязывания [своей воли] к более гибким".¹⁶ Школа, к примеру, признается многими в качестве института, функционирующего на основе символического насилия.

В каких конкретно формах воспроизводятся властные отношения на пост-советском рынке? Думается, что осуществление бизнеса под государственной "крышей" лучше всего иллюстрирует идею новых форм воспроизводства власти. Успех в бизнесе гарантирован лишь тем предпринимателям, которые устанавливают привилегированные отношения с представителями государства, получая от них преференции взамен на регулярные отчисления и содействие в реализации частных интересов чиновников в самых различных формах. "Свои" для власти предприниматели получают выгодные заказы, их бизнесу обеспечивается первоочередная защита и режим наибольшего благоприятствования.¹⁷ А прибыли от поставленного в такие тепличные условия коммерческого предприятия идут на укрепление власти (в частности, на проведение в нужном для власти русле избирательных компаний). Обе стороны данной сделки оказываются в выигрыше, а в проигрыше - "чужие" для власти люди, которых, в конечном счете, оказывается подавляющее большинство.

Насколько устойчива описанная тенденция к изменению механизмов осуществления властных отношений? Следует ли радоваться уже тому, что сейчас "хотя бы не сажают", или сажают явно меньше? Ведь тот, кто занимает заведомо проигрышное положение на рынке, все же чувствует себя лучше, чем заключенный. Во всяком случае, именно этот принцип утверждает "золотое правило" тюрьмы: "уровень жизни заключенного всегда должен быть ниже уровня жизни самого бедного рабочего в обществе". ¹⁸

Постепенное приобретение тюрьмой в пост-советском обществе маргинального характера (что выражается как в политике государства, так и в степени восприимчивости общественного сознания к проблемам тюрьмы) имеет во многом конъюнктурный характер. Относительно благоприятная конъюнктура мировых рынков, - прежде всего, сырьевых, обеспечивающих более половины доходов российского бюджета, - позволяет власти надеяться на свое воспроизводство преимущественно рыночными методами. Долгосрочное изменение динамики этих рынков, весьма вероятное после завершения войны в Ираке, заставит власть вспомнить и о более традиционных методах принуждения и "нормализации". Кроме того, рыночная дисциплина эффективна в отношении тех, кто принимает рыночные правила игры. Если же человек просто отказывается играть по таким правилам (а это различного рода "маргиналы", представители альтернативных движений и т. д.), то надежды на контроль рынком оказываются необоснованными. Вероятно, именно поэтому в США, где эффективность контроля рынком вряд ли можно поставить под сомнение, численность находящихся под стражей лиц одна из самых высоких в мире. Причем доля афроамериканцев среди содержащихся под стражей лиц непропорционально велика, ¹⁹ вероятно, потому что эта часть населения наименее "встроена в рынок" и подвержена его контролю.

Так что о "конце истории" тюрьмы говорить пока явно преждевременно, особенно в пост-советском контексте. И интерес к этому институту со стороны власть предержащих может возродиться уже в ближайшем будущем. Причем без ссылок на идеалы гуманизации, делаемых сегодня под влиянием эйфории, вызванной успехами в строительстве государственных "крыш". Цель воспроизводства власти по-прежнему первична, а все остальное, в том числе и формы ее воспроизводства, обусловливаемые политической или экономической конъюнктурой, - вторично.

Пчела #42 (май-июль 2003)