ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ТЮРЬМАМ

И. З. Цуркова

Путеводитель "Тюрьмы Петербурга - Петрограда - Ленинграда", издание Научно-информационного центра "Мемориал", подготовленное к 300-летнему юбилею города, включает историю тюремного строительства дореволюционного периода, а также историю использования тюрем в советский период (1917 - 1991), а также полный каталог тюрем, воспоминания заключенных, документы и фотографии. Предлагаем читателю предисловие Вениамина Викторовича Иофе к будущей книге и фрагменты воспоминаний заключенных советских тюрем.

Тюрьмы в не меньшей степени, чем дворцы, парки и храмы, формируют городскую среду и отражают уровень национальной культуры через ее изнанку. Тюрьмы, в отличие от дворцов и храмов, не строят напоказ, а, как и городские свалки, укрывают от посторонних глаз, и не включают в перечень городских достопримечательностей и экскурсионных объектов. Но любознательные гости города, да и сами горожане всегда будут придавать особое значение этим зданиям скромной архитектуры, потому что ситуация с

тюрьмами раскрывает суть отношения государства к человеку, а стало быть, и ту действительную, а не декларированную парадными общественными постройками цену, которую имеет человек в культуре данного общества.

Строительство Петербурга сопровождалось появлением и первых тюрем города. Первыми специальным арестным помещением служил Каторжный острог, построенный в 1706 году; тюремным помещением для политических арестантов стал с 1718 года служить Трубецкой бастион Петропавловской крепости. В дальнейшем тюремное строительство шло параллельно со строительством самого города, отражая господствующие в обществе

установки в отношении пенитенциарной системы, в том числе ориентацию на гуманизацию наказания и переход от кары тяжелыми условиями заключения к лишению свободы как основному фактору наказания и перевоспитания преступников. К 1917 году город обладал хорошо выстроенной системой тюрем различного назначения: следственной тюрьмой (Дом предварительного заключения Санкт-Петербургского суда),

штрафной тюрьмой для мелких правонарушителей (Литовский замок), штрафной тюрьмой для тяжелых преступлений (Выборгская одиночная тюрьма "Кресты"), женской тюрьмой (Арсенальная ул., 9), военной тюрьмой (Нижегородская ул.), военно-морской тюрьмой (Новая Голландия), пересыльной тюрьмой (Константиноградская ул.), тюрьмами для политических арестантов (Трубецкой бастион и Шлиссельбургская

крепость), тюремной больницей им. д-ра Гааза. Собственными арестными помещениями обладали Главное жандармское управление и полицейские части. История тюрем дооктябрьского периода достаточно хорошо прослежена исследователями и отражена в краеведческой литературе советского периода.

Революция 1917 года привела к разрушению этой системы. Часть тюремных помещений погибла (Литовский замок) или была утрачена для использования в пенитенциарных целях (Трубецкой бастион, Шлиссельбургская крепость, военно-морская тюрьма, пересыльная тюрьма и др.), что в условиях роста городского населения и

усиления репрессивной политики государства привело к катастрофическому ухудшению положения заключенных.

В то же время периодически имело место использование для размещения арестантов самых разнообразных городских зданий, изначально для этого не приспособленных: здания градоначальства (Гороховая, 2), Дерябинских казарм, Новочеркасских казарм, зданий Нового Петербурга (пер.Каховского, 10), Чесменской богадельни и др. Эта часть истории города практически не нашла отражения в литературе советского периода, а основные массивы архивных источников, имеющих отношение к данной теме, и по сей день остаются закрытыми в ведомственных архивах. Однако за последние 10 лет архивные фонды общегосударственных архивов стали более доступными, увидело свет большое количество мемуарной литературы, появились собрания документов из личных архивов. Все это делает возможным подготовить брошюру, с достаточной

полнотой на базе доступных источников охватывающую историю тюрем Петербурга -Петрограда - Ленинграда от основания города по 1991 год. Учитывая полное отсутствие открытой литературы по истории пенитенциарных учреждений города периода 1917 - 1991 годов, а также особую значимость тюремных учреждений города этого периода для истории отечественной культуры (в советские годы через городские тюрьмы прошло

множество деятелей отечественной науки, техники, культуры, искусства, церкви), такое издание должно быть полезно как исследователям - краеведам, так и всем жителям города, интересующимся его историей.

В.В.Иофе

ЛИТОВСКИЙ ЗАМОК, ФЕВРАЛЬ 1917

Возле Литовского замка, из которого еще накануне выпустили всех политических, беспомощно копошились, как наседки, две женщины, по-видимому, жены уголовных.<...> Из верхнего окна тюрьмы выпорхнула записка и села на землю. Записка следующего содержания: "Надзиратели все разбежались… Сидим второй день не емши…

Помогите нам, освободите нас!.." - и трогательная приписка из Некрасова: "Иди с обиженным, иди с униженным - по их стопам; где горе слышится, там тяжко дышится - будь первый там!" Я тотчас же побежала за помощью в "район". Там мне ответили, что политических уже выпустили, а "выпустить уголовных мы не можем". Тогда я бросилась в военные казармы, зовя солдат на помощь. Через скорое время солдаты пулями

пробили ворота Литовского замка, а мы - толпа - хлынули внутрь и струйками растеклись по камерам.

Помню, как я, первая, вошла в темный карцер. Как только я вошла, мне на шею бросился высокий плечистый арестант с большой белокурой бородой и светлыми-светлыми голубыми глазами. Помнится, я еще тогда подумала: "Наверное, убийца; у воришки, у мошенника, у мелкого преступника - не может быть таких ясных, таких до святости открытых глаз"... А арестант все вздрагивал у меня на груди, плакал от радости и

трепетно стонал: "Опомниться, опомниться дайте, родные!" Совсем иначе реагировал на непрошеную свободу какой-то воришка: "Эх! - досадовал он. - Совсем недолго досидеть оставалось - так бы я свою одежду отобранную назад получил бы, а теперь приходится в казенном халате идти!" Впрочем, он вознаградил себя тем, что собрал все одеяла с ближайших коек в 4 больших узла, из которых два я помогла ему донести, за что он на прощанье с гостинодворской галантностью чмокнул мне руку!

Е. И. Ярославская-Маркон

ДЕРЯБИНСКИЕ КАЗАРМЫ, АВГУСТ-СЕНТЯБРЬ 1918

Это концентрационный лагерь, помещавшийся в августе-сентябре 1918 г. в Дерябинских, бывших морских казармах, расположенных на Васильевском острове, на самом берегу моря. Место, ими занимаемое, одно из самых лучших. Прекрасные морские дали с плавающими по ним шлюпками, лодочками, пароходами и т. п. При сильном ветре величественная картина бурных волн; в тихий вечер - удивительно прекрасный вид на закат солнца. Сколько раз приходилось любоваться из окна нашей камеры на то и другое - особенно на вечернюю зарю. Какая роскошная, замечательно привлекательная картина: глаз не отрывая от нее, стояли мы целыми вечерами у окон камеры, забывая все. Тут только я понял, что значит так называемая Стрелка, куда собиралась в былые дни вся петербургская знать, чтобы любоваться на эту картину. Не раз приходилось

наблюдать полеты гидропланов, с нередкими посадками их на воду буквально под окнами тюрьмы - на расстоянии каких-нибудь 50-100 саженей от нас.<...>. И это было радостно наблюдать.

Дерябинка в мое сидение в ней представляла из себя до 10-12 отдельных камер, каждая от 70 до 150 человек, это норма. Но чаще бывало наполнение каждой камеры двойным комплектом, так что спали по трое на двух кроватях, на полу, на столах.

Населена Дерябинка была все "врагами отечества", т. е. большевиков; это были бывшие люди - из интеллигенции, молодых и старых офицеров, купцов, чиновников. Только одна камера была наполнена исключительно уголовным элементом; она всегда была на запоре, и мы с ней не имели почти никакого общения; из нее к нам приходили только по указанию начальства уборщики, нами оплачиваемые.

М. П. Чельцов

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 27.XI.17- 5.I.18.

Камера холодная. Читать можно с трудом - скоро устают глаза. Писать также трудно. Жду, пока посветлеет, и от нечего делать хожу из угла в угол, изучая камеру. Она прямоугольная и очень похожа на большой сундук с круглой крышкой. Так делали в старину. Шесть шагов в ширину, одиннадцать в длину. Высота около пяти аршин посреди цилиндрически-сводчатого потолка, постепенно опускающегося к боковым стенкам.

Потолок побелен, стены с голубоватой побелкой, а на уровне трех аршин от пола обведены голубой узкой каймой - единственное украшение. В одном из коротких простенков на высоте трех с четвертью аршин окно с двойной железной рамой, в которую вставлены в три ряда по пяти небольших стекол. Верхний край рам

скруглен параллельно потолку. Снаружи, кроме двойных железных рам, окно закрыто железной проволочной сеткой, с ячеями около 1 кв. аршина.. Между наружной сеткой и двумя железными рамами еще вделанная в стены кованая железная решетка. <...> Виден клочок серого хмурого неба.

<...> На высоте трех аршин маленькое отверстие вентиляционного хода, закрытое черной решеткой. В правом углу - стульчак водяного клозета, а между ним и дверью - кран водопровода с маленькой раковиной, над ним крошечная ниша в стене для мыла <...>

По стенам кое-где карандашные надписи, и надписи совсем недавнего происхождения. Над изголовьем кровати расписался "Вл. Войтинский" - кажется, недавний комиссар Временного правительства на каком-то из фронтов. Его, очевидно, как оборонца, заперли сюда пораженцы. В правом углу у окна подписи 12 юнкеров, заключенных сюда в начале ноября. Я различаю в полутьме фамилии Анухина, Ухова, Вистберга, Савенко, Зинчаса, Евстифеева, Задарновского.

Из дневника А. И. Шингарева

ТРУБЕЦКОЙ БАСТИОН ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ, 1918

…бродил кругами по двору, несколько раз прошелся по коридорам нижнего этажа бастиона, по его запущенным пыльным камерам. И вдруг я решил посмотреть, нет ли в этой части еще одной темной камеры или какой-либо камеры с дверцей к Неве. Я вспомнил душераздирающие рассказы о заключенных, которых бросали в реку прямо из темных камер. Если что-то подобное существовало, то это могло быть только здесь. Я внимательно осмотрелся по сторонам, но не смог ничего найти и хотел было прекратить свои поиски, но вдруг в последней камере между дверью и наружной стеной я заметил трещину в чем-то, что напоминало дерево, хотя и было окрашено в серый цвет, как и вся стена. Я внимательно ее осмотрел и понял, что это деревянная перегородка.

Я просунул пальцы сквозь щель, и мне удалось отодвинуть одну доску, которая была довольно прогнившей и поддалась с громким скрипом. Я отчетливо увидел что-то похожее на железную дверь, совершенно заржавевшую, с дырой в том месте, где много лет назад, по-видимому, находился огромный замок. Забыв, где я нахожусь, я взял один из кирпичей, разбросанных по полу, и выбил еще две доски. Это действительно

была дверь, державшаяся на больших гвоздях и засове. Я вскоре понял, что без лома или топора мне ее не открыть. Я заглянул в дыру от старого замка, но за ней была кромешная тьма. Мысль о том, что я находился так близко от величайшей тайны этой знаменитой крепости и не мог ничего сделать, приводила меня в бешенство. <...> Позднее, когда Пуришкевич говорил о различных входах и путях побега, он заявил, что Петр I построил подземный ход, ведущий из крепости.

А. И. Калпашников

СМОЛЬНЫЙ СОБОР, 1918

… отряд с ружьями на плече повел нас по бесконечным коридорам XVIII века вокруг всего здания до сравнительно новой постройки, находившейся с противоположной стороны и выходившей окнами на Неву.

Художественный интерьер Елисаветинской архитектуры, которой мне до сих пор видеть не приходилось, заставил меня забыть о перспективе предстоящей ночи без комфорта. Я думал, что я довольно хорошо знал старый Петербург, но где же было проникнуть в закоулки института для девиц! Наконец мы достигли довольно большой комнаты, в которой стоял десяток железных кроватей. На некоторых из них лежали матрацы

сомнительной чистоты, другие обладали только сетками. Тут когда-то были дортуары "смолянок", и мы шутили, что не отказались бы, если б нас привели сюда до революции. Уборные были недалеко, несколько кабинок в ряд. Нас туда водили солдаты, сидевшие в нашей камере у дверей; при этом я подслушал их разговор. Один удивлялся, что уборных здесь не много, на что другой отвечал: "Да здесь ведь жили все генеральские дочери; им носили судно в комнату. Прошли те времена!"

С немногими вещами, которые каждый из нас имел при себе, мы первым делом постарались соорудить сколько-нибудь удобную постель для вел. князя [Михаила Александровича]. Он очень устал, и его болезнь давала себя чувствовать. Держали совет. Незадолго до того двое арестованных министров временного правительства [Шингарев и Кокошкин], помещенные в клинику по болезни, были ночью убиты в кроватях

ворвавшимися солдатами. Возможность подобной попытки в отношении вел. князя не казалась нам исключенной. Солдаты, сидевшие с ружьями у дверей, могли совершить это дело, которое бы потом объяснили попыткой к бегству. Мы решили сделать все, от нас зависящее, для безопасности Михаила Александровича, каждый из нас должен был продежурить четверть ночи. Ввиду наших опасений мы света не потушили, а лишь

обвернули лампу куском материи.

П. В. Зубов

ГОРОХОВАЯ, 1922

…вижу узкую лестницу, ведшую со двора на первый (по-русски второй) этаж к бывшим казармам городовых, двум сообщающимся залам, в которых помещалось около двухсот арестантов. Этажом выше находились одиночные камеры для более серьезных преступников. <...> висела большая надпись: "Мы не мстим, а исправляем". <...> лежанок не хватало, не было ни одной свободной. [Сокамерник] предложил мне разделить с ним его лавку. <...> это были голые доски, слишком узкие даже для одного. И все же мы в течение двух недель хорошо на них спали, не обращая внимания на вшей и клопов, превращавших тело в сплошную рану. Я спал одетым и снимал костюм, только когда ходил в соседнюю умывальню. Этим удобством мы были обязаны прежним городовым, для которых она была устроена. Там был ряд кранов, из которых горизонтально била холодная и горячая вода. Горячая вода также служила нам для мытья наших лавок: мы держали их под горячей струей и таким образом получался клопиный бульон, распространявший приятнейший аромат.

В. П. Зубов

ДОМ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ, 1931

Когда нажим на меня оборвался предъявлением обвинения, когда я потеряла всякую надежду на освобождение, я стала внимательнее наблюдать тюремное существование. Это была не жизнь, не просто изоляция, а специальный режим, направленный на то, чтобы вытравить в человеке волю, трудоспособность, чувство собственного достоинства и долга. Все было сведено к небытию; ни меры людей, ни меры вещей, элементарно необходимых человеку, не существовало. Все было замкнуто в щель камеры: четыре каменные

стены и низкий потолок; шесть шагов в длину, два - в ширину. Две железные койки, соломенные матрацы, слежавшиеся, как пласты грязи, откидной железный табурет и стол, труба центрального отопления, чугунная раковина с краном и приспособление для уборной, не отгороженное, не прикрытое. И это все.

Окно, единственная радость, помещенное под потолком, заковано в чугунную решетку. Зимой стекла замерзали и покрывались толстым слоем льда. Форточка была забита железной заслонкой с прорезанными в ней узкими отверстиями: из них тянуло не воздухом, а густым, тяжелым паром из кухни, отравленным вонью перепрелых щей и каш.

Дверь, сплошь железная, была страшна: никто не смел и мечтать, что она когда-нибудь откроется, чтобы вытолкнуть на волю, когда сюда втолкнули без вины. Но ночью в дверь тащили на допросы, могли же вывести и на расстрел. Как только в девять часов вечера ночная надзирательница лязгала ключами, запирая двери камер на три оборота, упорно повторяя: "Спать! Спать! Спать!", как только она тушила свет, из глубины

тюрьмы грозили, громыхали солдатские шаги - дежурный шел за жертвой. Пока он доходил до обреченной двери, все приподнимались на койках, вслушивались, задыхаясь от волнения.<...> Кроме того, в двери и днем, и ночью действовал глазок - овальное отверстие, защищенное стеклом и металлической заслонкой.

Надзиратель поглядывал в глазок не реже двух-трех раз в час. <...>

А что такое прогулка? Двор шириною в тридцать шагов, длиною в шестьдесят со всех сторон обставлен пятиэтажными тюремными корпусами так, что солнца почти не проникает, а от неба остается плоский обкромсанный кусок. Земли нет совсем. Зимой был грязный снег, перемешанный сотнями ног, когда он стаял - обнажился сплошной асфальт.

Т. В. Чернавина

КРЕСТЫ, 1933

Я попал в 411 камеру. Камера-одиночка, но я оказался шестнадцатым. В углу - настоящая "параша", о которой я знал только по литературе. В камере три койки с досками, без матрасов, и одна тумбочка.

Расположены они вдоль трех стен. Окно высоко, зарешечено и с козырьком, так что виден только краешек неба. Спать располагались следующим образом: шесть человек на койках по два на каждой валетом; шесть так же - под койками и четыре - в узком проходе. Дверь камеры деревянная с глазком, закрытым снаружи задвижкою. Надзиратель по коридору ходит бесшумно и часто заглядывает в очко.

Погоды стояли жаркие, и поэтому в камере нестерпимо душно <...> Как только прозвенел отбой, нужно немедленно укладываться спать, и вот тут-то начинаются адские мучения - начинаются атаки тысяч клопов. Клопы какие-то особые, продолговатые, величиной с комнатную муху. Кусают же, как тигры. Война эта длится до часу - двух ночи, пока человек не измучается до потери сознания, и только тогда засыпаешь и спишь, как убитый, ничего не чувствуешь. И так каждая ночь в течение многих месяцев.

В. Е. Дубовик

АРСЕНАЛЬНАЯ ЖЕНСКАЯ ТЮРЬМА, 1938

Камора - так говорят в тюрьме - все наполнялась. Уже трудно было найти место, где сесть, и тяжело дышалось. <...>

Ни газет, ни книг, ни работы для нас не было. Сидели и недоумевали: почему пять, почему восемь, и ждали. Поутру мыли пол "вдоль и поперек" "обоим рукам", как настаивала тюремщица. Потом завтрак - пайка и "чай" <...> Первые дни никто не ел тюремную пищу, но другой не было - стали есть. Меня поразила верность

традиции. Упомянутые Достоевским в "Записках из мертвого дома" редкие листья капусты, рыбные кости и вода - тот же рецепт тюремной баланды, один к одному.

Н. А. Лекаренко-Носкович

ДОМ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ (ШПАЛЕРНАЯ), 1982

Я не замечала бега времени не только из-за отсутствия часов в камере, но и потому, что время, еще месяц назад мучившее меня необходимостью как-то убить его, вдруг разогналось и понеслось вскачь.

Незаметно я обнаружила, что живу в уже привычном мне цейтноте и каждый вечер перед отбоем вздыхаю о том, как много не успела сделать за день. Следующим открытием было то, что время способно заменить пространство. Я удивлялась, как это прежде камера казалась мне такой маленькой. Она вмещала в себя так много дел, мыслей, разговоров - и мне казалось, что когда я стою посреди камеры с разведенными в стороны ладонями, стены раздвигаются. Чувство полноты и радости жизни изумляло и волновало меня; я

испытывала острое, ни на минуту не уходящее наслаждение безграничной властью над ситуацией, которая, по всей логике, должна была властвовать мной. Меня так долго пугали этой тюрьмой, и вот всего месяц, как я здесь, а я уже чувствую себя ничуть не более несчастной, чем на свободе. Чем вы будете пугать меня теперь? Зоной? Но теперь я уже точно знаю, что смогу привыкнуть к любым условиям, это будет вопросом

только лишь времени. Чего же стоит все это государство с его кодексами, следователями, камерами и охранниками, если оно не может заставить одного-единственного человека не то что сделать что-то против его воли, но даже просто - почувствовать себя несчастным! Его пожалеть впору, как неуклюжего динозавра с мощным туловищем, увенчанным крохотным кретинским мозгом.

Я врастала в тюрьму, сживалась с ней, она становилась моим домом. Мне был понятен любой еле слышный звук в коридоре, я различала шаги дежурного, подходящего к нашей двери по мягкой ковровой дорожке.

Лишь во сне та, прежняя жизнь не давала мне покоя. Где-то у Грина есть слова:"Остров был прекрасен, как сон узника о свободе". Я успела повидать в своей жизни множество красивых мест, я жила в одном из красивейших городов мира, но никогда мне не приходилось видеть ничего более восхитительного, чем те тюремные сны. Все краски в них были ослепительно яркими и чистыми; мало того, я чувствовала даже запахи! Это было более похоже на грезы наяву: я видела блистающий золотом грандиозный купол Исаакия; Эрмитаж вставал в голубой дымке, сам весь голубой, словно источающий лунный свет. Я шла по сумрачному, темно-зеленому лесу, вдыхала запах хвои и грибов, а впереди, за кронами высоких деревьев, угадывалось море, я слышала его торжественный гул и торопилась к нему. А еще я гуляла по цветущему саду в Молдавии; по сторонам белой, нагретой солнцем дороги цвели магнолии, осыпанные огромными яркими цветами. …Но самым интересным было то, что тюрьма неизменно присутствовала во всех моих снах. Сюжет их всегда строился одинаково; словно у меня в голове крутили бесконечное индийское кино. Меня арестовывали, а потом отпускали под честное слово на несколько часов или на день. И во время этих прогулок я все время смотрела на часы, зная, что скоро мне нужно возвращаться в тюрьму.

Пчела #42 (май-июль 2003)