ИМПЕРАТИВ ИЛИ ОПТАТИВ?

Максим Хомяков

Обращаясь для поиска ответа на вопрос о природе толерантности к современным философским изысканиям, мы обнаружим, что исследованию этого понятия отведена вполне определенная область, называемая в западной англоязычной традиции моральной философией (moral philosophy). Далее оказывается, что моральное здесь тесно связано с политическим, и проблемы толерантности изучаются именно на факультетах политических исследований. Достаточно привести в этой связи только один пример: самая серьезная программа философских исследований толерантности, так называемая программа толерантности семьи Морелл в Йоркском Университете (Великобритания), базируется именно на факультете политических исследований. При этом толерантность понимается как проблема нормативной теории, как проблема нахождения некоторого идеала в моральной и политической сфере. Более того, в современной философской традиции (преимущественно англоязычной) толерантность является одной из основополагающих ценностей либерализма.

Питер Николсон, один из представителей этой традиции, в своей программной статье "Толерантность как моральный идеал"(P. Nicholson. Toleration as a Moral Ideal// J. Horton & S. Mendus, eds. Aspects of Toleration, Methuen, 1985, p. 160.) перечисляет следующие основные признаки толерантности.

1. Всякое толерантное отношение с необходимостью включает в себя некоторое отклонение (deviance). Это означает, что толерантность возможна лишь при существовании различий между субъектами (людьми, нациями, религиями, цивилизациями и пр.), вступающими в отношения друг с другом.
2. Такое отклонение должно быть важным. Если в известном произведении Джонатана Свифта война была вызвана тем, с какого конца, острого или тупого, разбивают яйцо, то это различие, по всей вероятности было важным для воюющих сторон. Однако вряд ли мы можем назвать толерантным индивида, который в нашем реальном обществе спокойно наблюдает, как другой индивид за завтраком счищает скорлупу, приступая к этому с острого края вареного яйца. Важность отклонения - очень значимая характеристика толерантности. В противном случае речь идет скорее о равнодушии или безразличии, нежели о толерантности.
3. Как следует из предшествующего рассуждения, толерантный субъект обязан морально не соглашаться с отклонением. Действительно, отклонение не может быть для меня действительно важным, если не задевает каких-то моих очень глубоких чувств; если оно не противоречит нормам и стилю моей жизни. Всякая внутренняя симпатия к отклонению превращает толерантность во что-то иное - любовь, воодушевленное принятие или проявление интереса.
4. Для того, чтобы проявлять толерантность, нужно обладать силой для попытки подавить отклонение, или, по крайней мере, воспрепятствовать ему спокойно существовать. Смешно быть толерантным к извергающемуся вулкану или к государству, находясь в тюрьме и не имея возможности даже выразить свое несогласие, если таковое и возникнет. Следовательно, толерантность - всегда достоинство сильных, свободных или власть имущих, а потому - добродетель вполне буржуазная, свойственная, так сказать, "среднему классу". Это неплохо чувствовал такой критик всяческой буржуазности, как Герберт Маркузе, утверждавший, что частью борьбы за реальную демократию должна быть "борьба против идеологии толерантности, которая на деле содействует сохранению статус-кво неравенства или дискриминации и укрепляет его. Для этой борьбы я предложил практику различающей толерантности (discriminating tolerance)"(Marcuse, H. Repressive Intolerance. Boston: Beacon Press, 1970, p. 123.).
5. Несмотря на свое моральное несогласие с нетривиальным для него отклонением в нормах, толерантный субъект, следуя своеобразному категорическому императиву толерантности, все же не отторгает это отклонение и не старается как-то помешать его существованию. Тем самым толерантность определяется как ненасилие и невмешательство в дела того, что кажется неприятным и чужим. Здесь, таким образом, мы очень ясно наблюдаем классическое для либерализма утверждение "первенства права над благом"(Bertelsmann Group for Policy Research (ed.). Tolerance: Basis for Democratic Interaction, Bertelsmann Foundation Publishers, Gutersloch, 2000, p.15-16.). В самом деле, почему, несмотря на то, что нечто в другом мне неприятно и даже нарушает принятые мною моральные стандарты, и, несмотря на власть и силу, имеющуюся у меня для того, чтобы уничтожить или подавить это другое, я все же выбираю допущение его существования и ненасильственное невмешательство в дела этого другого? Если это происходит просто из-за того, что мне "лень связываться", или из-за того, что я ожидаю получить больше проблем, вмешиваясь, нежели уклоняясь от конфликта, я еще не поступаю толерантно. Толерантность возникнет только в том случае, если мое невмешательство будет продиктовано признанием за другой стороной равных прав на самореализацию и самовыражение. Поэтому немецкие исследователи из группы политических исследований Фонда Бертельсманн (Мюнхенский Университет) и различают "кажущуюся толерантность" (то есть уклонение от разрешения конфликта, исходя из соображений выгоды, лени или риска) и "истинную толерантность", мотивированную признанием приоритета прав других над тем, что я сам считаю благом . Тем самым мюнхенские исследователи включают в понятие толерантности определенную мотивацию. Такое психологическое понимание, конечно, вполне приемлемо для составления образовательной концепции - конечной цели этих исследователей, но вряд ли может быть использовано для понимания толерантного отношения между культурами и цивилизациями.
6. Наконец, последней характеристикой толерантности Питер Николсон считает "благость" этого отношения, ее моральную ценность. Толерантность, в таком случае, является добродетелью. Между тем сам Николсон признает "дискуссионность" этого последнего качества толерантности. Почему это так? С одной стороны, действительно наличествует некоторая дискуссия. Одни философы, как Николсон, почитают толерантность основной добродетелью современности, поскольку, как они доказывают, толерантность есть моральное условие существования либеральных демократий(На самом деле Николсон расширяет сферу действия толерантности как добродетели и за пределы современности. Ср.: "толерантность не есть какое-то второсортное (second best) необходимое зло, примирение (a putting-up with) с тем, с чем мы должны примириться ради мира и спокойствия, но положительное благо, добродетель, характеризующая лучших людей и лучшие общества". Nicholson P., Toleration as a Moral Ideal// J. Horton & S. Mendus (eds.) Aspects of Toleration, Methuen, 1985, p. 166.). Другие видят в ней лишь нечто "второсортное" (second best), поскольку, конечно, толерантность не может равняться в моральном достоинстве с такими ценностями как любовь или дружба. И все же главная причина сомнений Николсона, думается мне, состоит не в этом.

Одна из основных трудностей моральной теории толерантности состоит в том, что вряд ли можно представить такую моральную норму, которая делает необязательными все остальные. А между тем, толерантность именно такова. Она утверждает отказ толерантного человека от внедрения своих собственных норм, которые сам он, между тем, почитает обязательными для всего человечества. Воистину, трудновато представить себе такого морального субъекта.

Получается, что если толерантность - добродетель, то нет больше никаких других добродетелей. В толерантном мире общеобязательным становится отказ от общеобязательности. Недаром многие из теоретиков толерантности как в прошлом, так и в настоящем провозглашали скептицизм. Действительно, если я толерантен, для меня не существует истины, ради которой я буду бороться. Вера в истину для такого общества тоталитарна; она обязательно приведет его к насилию, а в пределе и к гражданской войне.

Многие современные теоретики, остро ощущая недостаточность либерального обоснования толерантности, полагают ее вообще утратившей всякое значение в современном мире. К числу этих ученых можно отнести защитников так называемой теории "modus vivendi". Так, согласно одному из представителей этой теории, Дж. Грею, всякая толерантность подразумевает некоторый консенсус, а достижение последнего в современном мультикультурном обществе принципиально невозможно. Идеал единства, консенсуса и толерантности является "неадекватным … в обществах, в которых глубокие моральные различия стали состоявшимся фактом жизни"(Gray J. Pluralism and Toleration in Contemporary Political Philosophy// Political Studies, Oxford, 2000, Vol. 48, p. 323.). И дело не только в противоречиях между разными культурами и путями жизни, ведь "…многие люди принадлежат по воле случая, по своему выбору, или благодаря судьбе к более чем одному такому пути; и все пути содержат в себе конфликтующие движения"(Ibid., p. 324.). Следовательно, толерантность как принцип невозможна, конфликты неустранимы, и дело состоит только в том, как сделать их менее разрушительными. Это - дело политиков, а не философов; modus vivendi и представляет собой принцип временного равновесия, "перемирия" на тропе вечной войны всех против всех.

Несмотря на то, что утверждения Грея являются резкой критикой теорий философского либерализма, очевидно их внутреннее глубокое родство. И там, и здесь толерантность понимается как моральный идеал, как добродетель. Только либерализм полагает ее осуществимой, а Грей объявляет утопией.

Этот спор основан на существовании реального противоречия в современном мире - противоречия между стремлением его к единству в процессах глобализации, и все более нарастающим внутренним многообразием обществ и национальных культур.

Современная цивилизация находится на перепутье. Это вполне очевидно всякому здравомыслящему современному человеку. В мире совершается все более набирающий силу процесс, имя которого, для одних страшное, а другим желанное - глобализация. Неважно, какими путями совершается объединение человечества - усилившейся миграцией, новыми коммуникационными системами типа ИНТЕРНЕТ, или же все более возрастающей экономической взаимозависимостью обществ. Факт рождения всемирной истории остается таковым. В этом мире возникли проблемы, с которыми не в состоянии справиться национальные государства в их отдельности: новое вооружение, экологические катастрофы, дисбаланс в уровне жизни развитых и развивающихся стран. Отрицать глобализацию можно, но эффективно противостоять объединительным тенденциям в мире - вряд ли.

Сама по себе глобализация не является чем-то новым. Она есть вполне естественное следствие проекта Просвещения, проекта создания царства разума, покоряющего пассивную неразумную стихию природы. Просвещение породило индустриализм общества модерна. А первым мощным шагом индустриальной глобализации стал империализм. В самом деле, колонизация "отсталых народов" "просвещенными" англичанами служила одновременно - глобализации, индустриализму и просвещению. Господство над "отсталыми культурами" воспринималось вполне по образу и подобию господства просвещенного человеческого разума над неразумной природой. Именно в результате империализма были созданы мировые языки (и не случайно, что главным из них стал язык Британской Империи) и возникла стойкая экономическая взаимозависимость различных стран и континентов. Индустриализм в своем безудержном развитии вызвал к жизни глобальные проблемы, главными из которых стали оружие массового уничтожения и экологическая катастрофа, но, кроме того, произвел и новые средства связи, коммуникации и транспорта. И этот процесс вряд ли может быть обращен вспять.

Однако индустриализм совершенно неожиданно привел к утверждению необходимости внутреннего развития национальных культур. Новые технологии, родившиеся в его недрах, произвели переворот в экономике. На сцену вышли компьютерные технологии, и общество индустриальное переросло в информационное. В этом обществе информация становится производительной силой. Так, в компьютере на сегодняшний день главное - не столько "железо", оборудование, сколько программа, то есть заключенная в этом "железе" информация. Последняя же весьма чувствительна к "качеству" принимающего и усваивающего ее субъекта. Иначе говоря, для нормального существования информационного общества требуется образованный носитель информации. А это, в свою очередь, ставит вопрос о качественном его образовании. Гуманитарные науки с этих пор перестают быть лишь забавой богатых интеллектуалов, но постепенно превращаются в одну из ведущих сил развития общества, в силу, вполне сравнимую с силой наук естественных. Общество модерна перерастает в постмодерн.

Нельзя не заметить явного противоречия между этими двумя процессами. В самом деле, глобализация в ее классическом "индустриальном" выражении требовала унификации и стандартизации, нивелирования всех и всяческих культурных различий, процесса, который заставил Г. Маркузе заговорить об "одномерном человеке". Информационное же состояние общества требует сохранения различий, культурного информационного разнообразия, отрицает унификацию. Добавим к этому еще одно следствие глобализации - внутреннюю мультикультурность обществ, многие из которых превратились уже практически в иммигрантские, и картина станет еще сложнее.

Противоречие это выражается многими способами. Примера ради приведу лишь один, имеющий прямое отношение к обсуждаемой теме. Одним из результатов Просвещения стала концепция прав человека, одинаково присущих всем разумным человеческим существам. В этой концепции, однако, совершенно не учитывалась разница в понимании самих этих "разумности" или "человеческой природы" различными культурами. Права человека разрабатывались в применении к некоторому абстрактному "человеку вообще" и в таком виде вошли во все существующие декларации. Многие культуры, однако, активно не желают признавать эти права, вполне справедливо обвиняя саму эту концепцию в отсутствии плюрализма, европоцентризме и пр. Глобализационные процессы сталкиваются здесь со все более усиливающимся стремлением к сохранению национальной идентичности. Все более частыми становятся иногда очень агрессивные протесты антиглобалистов. Возникает фундаментальная проблема, которую можно описать как проблему примирения универсальных ценностей с культурными.

И именно в этом контексте толерантность обретает совершенно особое значение. В самом деле, только руководство этим принципом может уберечь культуру от насильственного навязывания иных, хотя бы и универсальных ценностей. Одним (а мне даже кажется, что практически единственным) из возможных таких сценариев является то, что можно назвать культурной символизацией универсальных ценностей. Скажем, культурной символизацией концепции прав человека в российской культуре могло бы стать написание истории понимания таких прав, начиная с Владимира Красное Солнышко или со "Слова о полку Игореве". Это, конечно, будет новым мифотворчеством, или же интеллектуальной забавой в духе постмодернизма, но без этого универсальное останется декларацией, либо будет насаждаться отнюдь не толерантными методами. Сама же толерантность тем самым становится не просто одной из многих ценностей, но - некоторым правилом обращения с ценностью вообще, или - оптативом (то есть правилом, выражающим пожелание) культурной символизации универсального.

Пойдет ли история по этому пути, либо человек выберет, как это часто случалось, путь более кровавый - дорогу столкновения цивилизаций и геополитической "войны миров", судить не нам.

Но не стоит забывать о том, что активно ответственная за свою жизнь личность вполне способна переломить многие, даже самые негативные, процессы в обществе, в котором она обречена существовать.

Пчела #39 (июль-сентябрь 2002)