Частушки в контексте вялотекущей шизофрении

Юлия Жаворонкова


Советская психиатрия постоянно находилась под мощным прессом идеологии и политики, причем идеологические концепции время от времени менялись. Так, например, для психиатрии сталинского периода наиболее характерно было скрывать проблемы в сфере психического здоровья и создавать видимость отсутствия психологических, а тем более психиатрических, проблем в обществе, поскольку психиатрические болезни числились по ведомству пережитков капитализма. В брежневский период психиатрию использовали в качестве орудия для устранения политических оппонентов, так называемых диссидентов.

Конечно, способ "убрать" своих врагов с политической арены путем объявления их "ненормальными" выдумала отнюдь не советская власть. Достаточно вспомнить Чаадаева. Всего одна публикация в журнале "Телескоп" и он по "высочайшему диагнозу"
[1] был провозглашен сумасшедшим.

Одной из первых репрессированных психиатрией жертв Советов была левая эсерка Мария Спиридонова. Сегодня, за неимением свидетелей, трудно поручиться за ее здоровье, зато можно наверняка сказать, что политические взгляды Спиридоновой большевикам были не по душе. Поэтому Трибунал отправил ее в психсанаторий лазарета ВЧК. Правда, она довольно быстро оттуда сбежала.

Однако никаких специальных законодательных актов на этот счет в нашей стране не было вплоть до 1926 года. Тогда, при принятии Уголовного Кодекса РСФСР, медицина впервые рассматривалась как мера социальной защиты: "меры могут быть судебно-исправительного (расстрел, ссылка), медицинского и медико-педагогического характера".

После этого еще двадцать два года в психбольницах страны одно за другим появлялись спец. отделения, в которые отправляли людей с политическими статьями. И, наконец, под чутким надзором Института судебной психиатрии им. В. П. Сербского (печально известных "Серпов") перед самой войной появилась первая тюремная спецпсихбольница (СПБ) в Казани. И только в 1948 году было подписано постановление о принудительном лечении опасных для общества личностей. Назначалось оно судом после психиатрической экспертизы. Результат ее не подлежал обжалованию. Надо отметить, что для развития нашей психиатрии после 1917 года вообще характерна некая полицейская ориентация. Обучение студентов и специалистов, повышающих квалификацию, концентрировалось на усвоении узких профессиональных навыков, направленных на умение выделить тот или иной психопатологический симптом.


Считалось, что большинство пациентов стараются скрыть признаки имеющей у них место психопатологии и задачей "квалифицированного" психиатра является умение раскрыть скрываемые признаки. Этот вид диагностики напоминал в каком-то смысле уголовное расследование и практически нарушал специфические отношения, необходимые для контакта между врачом и пациентом. Результатом явилось развитие у психиатров навыков и ментальности, ориентированных на раскрытие симптомов психопатологии у каждого консультируемого человека.


СПЕЦПСИХБОЛЬНИЦЫ СССР:
1. Казанская
2. "Сычевка"
(Смоленская область)
3. "Арсеналка" (Ленинград)
4. "Черняховка"
(Восточная Пруссия)
5. Минская
6. Орловская
7. Днепропетровская


Потом пришла "оттепель". В мае 1959 Никита Сергеевич произнес слова, ставшие роковыми для сотен советских граждан
[2] : "Преступление - это отклонение от общепринятых норм в обществе, нередко вызываемое расстройством психики человека <...> у тех, кто призывает к борьбе с коммунизмом, видимо, явно не в норме психическое состояние". Психиатры "Серпов" приняли эти слова и развили их. Именно тогда, в разгар "оттепели" советское руководство подготовило и развернуло систему психиатрических репрессий, за которую в 1983 году наших врачей исключили из Всемирной психиатрической ассоциации (ВПА). Обратно приняли в 1989, но уже только Независимую психиатрическую ассоциацию, созданную в этом же году несколькими советскими врачами, ими были преданы гласности десятки неправомерных случаев помещения людей в психбольницы.

В 1969 г. психиатр А.В.Снежневский официально использует термин "вялотекущая шизофрения". Ее диагностические критерии позволяют придать психопатологическое значение практически каждому виду неугодного властям поведения, поскольку соответствующее клиническое описание включает в себя всевозможные психические состояния: от необоснованного оптимизма до раздражительности. Диагноз был взят на вооружение.

Живее всего о том времени могут рассказать те, кто отсидел по несколько лет за стенами СПБ. Один из таких людей, Анатолий Дмитриевич Пономарев, согласился ответить на вопросы "Пчелы".

Родился он в 1933 году. Окончил 107-ую мужскую среднюю школу. После окончания школы учился в Военно-механическом институте. Потом работал по специальности. Обычная судьба советского человека. Но в 1970 - арест. По ст.190-1 (распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй) и ст. 131, ч.1 (оскорбление в печати). Сидел в Ленинграде в больнице на Арсенальной.


"Пчела": С чего начались ваши "хождения по мукам"?

- Институт, в котором я учился, был привилегированным, поэтому на политические темы мы особо не разговаривали. На последних курсах я стал ходить в Публичную библиотеку на Фонтанке, в общие читальные залы. Там в 65-66-ом годах была возможность листать подшивки иностранных газет. Я интересовался иностранными языками. В 1967 году прочитал в "New York Times" интервью Хрущева о свободе распространения западной прессы здесь. Хрущев заявил, что наши люди не хотят читать их газеты. Я начал писать в высшие инстанции: "Я хочу читать западную прессу. Дайте мне подписаться на журнал "Life"!" (у нас его тогда постоянно ругали). Мне ни откуда не отвечали. Но, в конце концов, я был исключен из комсомола и уволен с работы.

Перед увольнением меня вызывали на Литейный на "беседу". Там воспитывали: "Как ты смеешь?! Как ты смеешь требовать ответа у Никиты Сергеевича Хрущева?! Кто ты такой? Какой ты инженер после этого?" Я спорил, но меня все-таки отпустили. Тогда же меня в первый раз вызвали в психоневрологический диспансер. Я пришел и был поставлен на учет. Когда начались события в Чехословакии, я написал частушки и начал рассылать их в разные издания.


Сначала мне никто ничего вообще не отвечал. Потом осенью 1970 арестовали. Приехали за мной рано утром. "Собирайся, поехали". Привезли в Скворцова-Степанова. Врачи спросили, что мучает, "что мешает жить?". Я ответил: "Ничего. Могу хоть сейчас на работу отправиться". Больше вопросов не было. Руки связали смирительной рубашкой и опять куда-то повезли, как всегда, не говоря куда. Привезли во Вторую больницу, что на Пряжке. Отвели на отделение. Там сидели такие же подследственные, все на судебно-психиатрическую экспертизу. Там я пробыл 4 месяца.

"Пчела": А про суд вы знали?

- Если бы не моя мама, которая была на суде, я бы ничего не знал. Хорошо хоть свидания весь срок разрешали. Мама сказала, что адвоката дали казенного, "выделили человека с допуском к секретным делам". Он спросил с мамы 50 рублей за то, чтобы быть на нашей стороне. Она была перепугана, отдала. Еще позже он с гордостью говорил, что благодаря ему я сидел не в тюрьме, а в психбольнице.


Пленум нашего Це-Ка
дал задание Че-Ка:
"Следует прибрать к рукам
Александра Дубчека
И приятеля его -
Йозефа Смрковского.
Их реформы на руку
Карпелесу-Гаеку,
Мать его туды-сюды,
Президента Свободы!"
Цисарж, Гаек - сионист,
Ота Шик - оппортунист
С лакеем Уолл-Стрита
Иосипом Броз-Тито
Подрывают, это факт,
Наш родной Варшавский пакт
И кладут с прибором
На переговоры.
Но войска СССР,
Польши, венгров, ГДР
Пресекут все акции
Внутренней реакции,
Заговорщиков сметут
И навеки принесут
Чешскому народу -
Колымскую свободу!

Частушки Анатолия Пономарева


На обжалование дела он не подавал. Да и у меня он ни разу не был, хотя имел на это право. Перед судом я пытался поговорить с врачом отделения. Написал ему. Он ответил, что если я плохо себя чувствую, то он придет и осмотрит меня, а так нам говорить не о чем. Врач, проводивший экспертизу, на суде говорил (я это потом в документах нашел), что "ввиду общественной опасности его деяний следует направить в психбольницу специального типа". Вот только откуда он знал о моих деяниях? Он просто не должен был этого знать, его это не касается. Диагноз: шизофрения.

"Пчела": Как вас содержали?

Когда привезли на Арсенальную, делали уколы. Правда, я потом пошел к врачу и попросил их отменить. Меня послушались. Наверное, потому, что я работал.

По приезду посадили на карантин в "двойник", потом перевели на отделение. Там человек по 15-20 в камере. Назывались они палатами, но, в сущности, были камерами: закрытые, с решетками. Причем, камеры разные. Кто не работает, тот сидит в камере с окошками маленькими и на темную сторону. Рабочие - с большими светлыми окнами.

Мне в рабочую помогла попасть одна женщина, врач. В больнице начались работы по проводу теплотрассы для отопления и она предложила мне там поработать. Я согласился. Т.о. все 2 года я работал. Мы копали траншеи, клали трубы, переоборудовали подвалы. Работы была разнообразная. Две зимы разгребали снег. Меня перевели в хорошую камеру с большими окнами. Нас пускали ходить без надзора по территории, не запирали двери и разрешали общаться. Мы получали письма, брали читать книги, подписывались на прессу (даже на иностранную).


"Элементы идейно-политического воспитания через предмет.
Опираясь на патологические письма и заявления больных, разоблачить миф о "злоупотреблении психиатрией в преследовании инакомыслящих", показать патологическую сущность "инакомыслия".

Преподавание психиатрии на педиатрическом факультете: Учеб.-методич. пособие. Л., 1979 год.

Однажды я написал маме письмо: "хочу поговорить по одному делу, но при личной встрече, чтобы никакая сволочь не прочла". Я знал, что письма просматривались. На следующий день меня перевели на другое отделение. В "двушку". Я оказался в компании человека, который хвастал тем, что на Урале застрелил 6 человек. Ко мне он, правда, относился прилично, но когда предложили отдельную палату, я сразу же согласился. Оказался фактически в карцере. Пробыл там около месяца.

"Пчела": Вам не сказали, из-за чего это произошло?

Прямо не сказали. Но я знаю, что из-за письма. Там нам много не говорили. На все вопросы отвечали: "А вы сами скажите!" А если на контакт не идешь, значит, болен. Принципиальная установка такая: признай себя больным и преступником, и тогда будешь жить в хороших условиях с надеждой на выписку. Будь контактен. Критикуй свое поведение. А если нет, то все твои слова подколют к делу. Сиди в одиночке и не надейся на выписку. Это дергает за нервы.

В истории Анатолия Дмитриевича есть уникальная подробность: на Арсенальной он встретился с одноклассником, которого не видел со дня выпуска в 1951 году, Виктором Файнбергом. С тем, который в числе восьми демонстрантов вышел на Красную площадь 25 августа 1968 года. В стычке с КГБ ему выбили зубы, но он все равно кричал: "Да здравствует Чехословакия!!!". О нем говорили по "голосам"; к нему не пускали сына, не передавали деньги от родственников. Одноклассники стали "кузенами" по статье.

"Пчела": Как же вы встретились?

Был у нас на отделении один очень контактный осужденный. Он ходил и узнавал через окошечки-"кормушки" кто за что сидит. Когда он узнал обо мне, то сказал, что тут сидят еще 2 человека с такими же статьями - Файнберг и Борисов. Но лучше с ними не связываться, они все время скандалы устраивают, все время чего-то требуют. Я сначала подумал: "О! Да тут весь 10-б собирается!", потому что у нас в классе тоже был Борисов, но потом оказалось, что Борисов все-таки не тот
[3]. Так я узнал, что Файнберг здесь. А встретил я его позже. Он сильно изменился: отощал (держал голодовку), оброс, волосы поседели. Я просто догадался, что это он.

Это было на прогулке. Наше рабочее отделение гулять выводили во дворик, просто огражденный решеткой, а не забором. Туда же водили Файнберга с Борисовым. Я подошел, представился, потому что он меня тоже не узнал. Он вспомнил, обрадовался. Мы все время разговаривали, пока гуляли. Это длилось почти полгода, но потом они подняли очередной скандал и нас стали разъединять.

Виктор находился в том же корпусе, что и мы (на отделении для слабых). В 1972 году стали увозить тех, у кого не было прописки. Он пытался узнать у нас кто где. Открывал окно и выкрикивал вопросы. Я жестами показывал: того увезли, этот где-то здесь пока.

А еще у нас был приемник. Его сделал мой сосед по палате. Антенну привязывали к панцирной сетке, а питание - к батарее, сверху клали книжку. Некоторые элементы нам даже врачи приносили, не подозревая для каких это целей. Так вот: приемник ловил наши, советские радиостанции весь день, а ночью, примерно с 2 до 5, - радио "Свободу". Я по ночам накрывался полотенцем (нам это разрешали, т.к. на ночь свет не гасили) и слушал, слушал... Утром все рассказывал друзьям. Файнберг иногда врачам пересказывал сообщения, а они удивлялись, откуда он знает? Но однажды я поймал сообщение про самого Файнберга. Сказал соседу. Он испугался и отдал приемник врачам.

Потом к Олимпиаде в Мюнхене в 1972 году мы попросили радио, но "Свободу" я уже нее слушал, потому что устал, боялся, да и давление скакало ...

В судьбе Виктора Файнберга приняла участие врач-психиатр больницы на Арсенальной Марина Вайханская. Она взяла на себя роль "связного", передавая на "волю", в диссидентские круги (и обратно) необходимую информацию. С одной стороны, это привело к ее увольнению, с другой - помогло освобождению Файнберга. В 1974 году они вместе (оформив брак) эмигрировали из страны. В настоящее время Виктор Файнберг проживает во Франции.

Пономарев также вышел из больницы в 1974 году, но его еще неоднократно забирали накануне "красных" праздников, например, в 1977 году к 60-летию революции. Его заставили оформить пенсию по инвалидности и после 1974 года на работу не брали. В декабре 1978 года опять посадили. В тот раз он просидел в психбольнице уже 7,5 лет, не выходя. С 1993 года он работает в институте им. Бехтерева переводчиком. Знает немецкий, английский, французский, итальянский, финский. По ст. 190-I УК РСФСР Анатолия Дмитриевича реабилитировали, а по ст.131 ч.1 дело считается прекращенным за отсутствием заявления потерпевших, хотя непонятно как оно в таком случае было возбуждено.


Тема психиатрических репрессий волнует многих по сей день. О ней говорят, пишут, "пригвождают к позорному столбу" врачей (кстати, сделавших карьеру уже после перестройки), или, напротив, пытаются оправдать советскую психиатрию. Основной довод: "не все были здоровы". Да, не все. Но были ли причины на годы изолировать их от общества?

С января 1999 года в России после длительного перерыва произошел переход на международную классификацию психических и поведенческих расстройств (МКБ-10). Однако для положительных перспектив развития российской психиатрии этого явно недостаточно.


Примечания:

1. Резолюция Николая I от 22 октября: "Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного..."
[обратно к тексту]

2. Точные цифры, пострадавших от "психиатрических репрессий" неизвестны, считается, что в период 60-80-х годов им подверглось около 300 человек.
[обратно к тексту]

3. Это был Владимир Евгеньевич Борисов, 1943 г.р., член первой открытой правозащитной организации "Инициативная группа защиты прав человека в СССР", созданной в 1969 году в Москве. Впоследствии (в 1978 году) В.Е.Борисов был одним из организаторов СМОТ (независимого профсоюза). [обратно к тексту]


Автор выражает благодарность
НИЦ общества "Мемориал"
за предоставленные материалы,
а также В.Э.Долинину
за существенную помощь
в работе над статьей.



Пчела #30 (ноябрь-декабрь 2000)

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"