АНТОНИНА НИКИФОРОВА

Интерьвью с Антониной Никифоровой

"Может быть, я выжила потому, что с детства привыкла к голоду..."

Антонине Александровне Никифоровой 92 года. Так или иначе ее затронули все катаклизмы XX века. Детство пришлось на первую мировую и гражданскую войны, во время второй мировой она была узницей фашистских концлагерей Майданек и Равенсбрюк. После освобождения Антонина Александровна несколько месяцев отсидела в советской тюрьме по ложному доносу. Несмотря на перенесенные трудности, у Антонины Никифоровой хватило сил пережить события вновь: о концлагере Равенсбрюк она написала две книги. В 1959 году она была награждена медалью немецкого правительства "За борьбу с фашизмом".
Интерьвью брал Алексей Бессуднов

Пчела: Антонина Александровна, расскажите о своем детстве.

А.А.: Я родилась в Петербурге. Отец у меня работал на почте, был почтовым служащим, как у меня в метрике было записано, "чиновник, не имеющий чина". Мама была домашней хозяйкой. Жили мы в казенной квартире на Почтамтской улице. Я была шестым ребенком самой младшей. Все были девочки, только один мальчик, но он умер. Умерла и одна девочка, и мои родители дали мне ее имя ее звали Антонина. Считалось, что это имя в семье не приживается. Мама тяжело переживала по этому поводу, говорила, чтобы Тоней меня не называли, а называли бы Тосей. Я болела много. Целый год пролежала в кровати после скарлатины были осложнения, потом руку сломала, после этого был коклюш. С точки зрения мамы я была не жилец. Она мне даже купила место на кладбище. Вообще, детство у меня было несчастливое.

Пчела: Как в жизни Вашей семьи отразилась мировая война и революция?

А.Н.: Во время войны отца как-то переместили, не дали казенной квартиры, и мы переехали в Стрельну. Помню, что там было много солдат, которые маршировали. Мама покупала у них черный хлеб. Тогда запретили водку был сухой закон. А отец любил выпить. И вот я запомнила, что как-то между дверей мама нашла бутылку с водкой. Отец до того обрадовался, сразу закричал: "Мать, неси закусочку", сел, а это оказалась святая вода. Велись всякие разговоры на кухне про события. Отец поддерживал старый режим.

Мы восхищались, какой он был храбрец. Гимназисты тогда стали покуривать, а раньше это было запрещено. Отец рассказывал, что к нему на улице подошел гимназист и попросил прикурить. А отец смял цигарку и бросил ее на землю. Нам казалось, что это чуть ли не бунт. Понемножку голод вторгался в нашу жизнь. Сначала было плохо с хлебом. И потом что мама могла достать. Когда отец лег в больницу (вскоре он умер), у нас вообще не было средств к существованию. Меня вместе со старшей сестрой (мне было 10 лет, ей 13) отдали в разные детские дома. Одна сестра пошла в общину сестрой милосердия, а самая старшая воспитательницей в детский дом. Мама осталась одна как она жила, я уже не знаю. Но она старалась, чтобы мы, когда приходили из детского дома на выходных, могли что-нибудь поесть. Страшное было время, ужасное время. Для меня эта революция голод и холод.

Пчела: Как Вы жили в детском доме?

А.Н.: Плохо жила. Я очень скучала по дому. Все голодали. Когда сидели за столом, облизывали пальцы и подбирали крошки. Заведующим детским домом был эстонец, его тетка была не то сестра-хозяйка, не то завхоз. Она не сочувствовала режиму, нам говорила: "товарищ ругательное слово". Хотя ничего не могу сказать водили нас и в театры, занимались музыкой. Но в школу я ходила в свою, для детей почтовых служащих на улице Герцена. Я помню разговор с учительницей. Она меня спрашивает: "Почему ты не была два дня? Нельзя пропускать школу". А я ездила с мамой морковь убирать. Я ответила: "А умирать-то можно?"

Когда я окончила школу, год сидела дома, занималась с группой ребят 6-7 лет грамотой. Получала какие-то деньги около 10 рублей, но это тоже было подспорье. Потом поступила в медицинский техникум, где училась три года. В Ленинграде была безработица, найти работу было очень трудно. Мне дали направление в Извару, в Волосовский район, и я там два года прожила. Потом переехала в Ленинград, нашла работу. Хотела я учиться, готовилась поступать в институт. И вот на мое счастье в 1931 году в Первом медицинском открыли вечернее отделение, я туда поступила и пять лет там училась.

Пчела: Вы были в комсомоле?

А.Н.: Не была никогда. Даже никто и не спрашивал, не агитировал. В школе у нас хотели образовать комсомольскую ячейку. У нас был преподаватель политграмоты, мы его называли товарищ Арнольд. Так он прочел нам целую лекцию, орал на нас, кричал, что мы карьеристы, хотим сделать карьеру. Мы плюнули, и все тогда дали слово в комсомол не вступать.

Пчела: Но все же Вы как-то ощущали идеологическую атмосферу в обществе, сопереживали происходившим событиям?

А.Н.: -Я была совсем далека от политики. Я работала и училась, у меня даже на общение с людьми не хватало времени. С 5 до 11 мы учились, днем работали. Я в двенадцатом часу приходила домой, только успевала поесть и выспаться.

Хотя где-то были разговоры. Например, я в трамвае услышала такой стишок:

У Лукоморья дуб срубили,
Златую цепь в Торгсин снесли,
Кота в котлеты изрубили,
Русалку паспорта лишили,
А Лешего сослали в Соловки.

Я его принесла в институт. Потом ко мне подходит партторг Женя Сороцкая и говорит, что кто-то распространяет такие вещи. Я, конечно, не призналась.

Сама Женя получила выговор за устройство дочке елки. Считалось, что это буржуазный предрассудок. Мою сокурсницу Валю Морозову обвинили в сокрытии социального происхождения. По метрике она дочь крестьянина. Отец ее имел хутор и арендовал землю. У него было 13 детей. Он был выслан. Мать вызвали в НКВД, она сказала: что я могла сделать, я только носила и кормила.

Но в моей памяти институт самое счастливое время. У нас была очень хорошая дружная компания.

Пчела: Что было после того, как Вы закончили институт?

А.Н.: Я поступила в аспирантуру, где училась три года. А в 1939 году меня забрали в армию, и я была сначала на польской войне, а затем на финской.

Пчела: Расскажите, если можно, об этом подробнее.

А.Н.: Приятные воспоминания остались от освобождения Западной Белоруссии. Нас встречали с цветами, бросали в машину яблоки. Там вообще интересные нравы были. Когда военные проходили, то крестьяне стояли, сняв шапки, на обочине дороги. Машин они не видели. Я служила в автобате, шофера у меня звали Ванечка. Как-то едем, перед нами стадо коров. Он гудел, гудел никакой реакции. Ванечка поворачивается ко мне и говорит: "Ох, товарищ военный врач, дуже у этих коров нервы крепкие".

Пчела: А в Литве, наоборот, оказывали сопротивление.

А.Н.: В Финляндии я была в ДЭПе дорожно-эксплуатационном полку. Мы кормили и обогревали солдат. Раненых я не видела, были замерзшие. Как-то мы ехали через лес, смотрю елка, а под елкой сидит наш замерзший солдат. Другой - совсем мальчик застудил ноги. Я ему говорю: "Что же ты две пары шерстяных носков одел?". А он мне отвечает: "Мне мама велела".

Пчела: Как для Вас началась Отечественная война?

А.Н.: 22 июня вечером пришла повестка. Меня направили во флот. Правда, там не оказалось маленькой формы, и мы несколько дней ждали, пока найдут маленькую форму, чтобы можно было нас одеть. Так что я уехала не то 23-го, не то 24-го. Нас направили в Эстонию, на остров Эзель в военно-морской госпиталь. Там я работала с июня по сентябрь. А 5 октября мы попали в плен. Все начальство политотдел, руководители обороны острова бежали на катерах, а раненых, врачей, солдат оставили.Я спросила тогда у начальника политуправления, что с нами будет. Он ответил: "Партия и правительство о вас позаботятся". Когда я встретилась с ним после войны, я ему это напомнила и сказала: "Когда меня били по морде, я вспоминала Ваши золотые слова".

Пчела: Когда Вы попали в Майданек?

А.Н.: В декабре 1943 года, но до этого были еще лагеря в Таллине, Тарту, Вильянди, некоторые я уже забыла, но это были не концлагеря. Последний лагерь был в Холме. Там женщин-военнопленных собрали в одно помещение, к нам вышел эсэсовский офицер и предложил подписать заявление на добровольную работу в Германии, переодеться в гражданскую одежду и исполнять ту работу, которую предложат. Тем, кто не подписывал, грозил концлагерем. Одна из девочек встала и сказала: "Лучше расстреляйте, чем я подпишу". Офицер ей ответил: "Расстрелять это слишком хорошо для вас. Вы сами умрете медленной смертью, умрете и будете просить нас о той пуле, которую мы для вас пожалели". Отказалось 53 человека, и нас отвезли в Майданек.

Пчела: Как описать Майданек? Слово "майдан" означает по-польски площадь. Там была именно большая площадь, и отдельно стояли бараки. Вероятно, это был стандарт, потому что когда я читала книгу про Сосибор, я подумала, что это очень похоже.

А.Н.: Мы приехали, и нас повели в баню. Велели раздеваться. Мы потребовали, чтобы немцы-мужчины вышли. Началась брань, побои, и пришлось раздеваться при них. Когда я вышла из бани, я не узнала наших девушек стоят фигуры в полосатых платьях с номерками на шее. Я подумала тогда о фильме вот бы это все заснять!

Нас повели в карантин. Это была пустая комната, сидеть было негде, и мы сидели на полу. Началось наше знакомство с заключенными. Пришла Габи, которая была блоковой начальницей уголовная немка и стала силой стричь нам волосы. Тут в наш барак ворвались польки. На Майданеке нас поразило, что заключенные польки занимают какие-то должности. Они приказали Габи прекратить стрижку волос, и она прекратила. Нас тут же прозвали ротармейками. Отнеслись уважительно, я думаю, это потому, что советская армия стала подходить к Люблину. Польки получили от своего Красного Креста хлеб и отдали нам. Еврейки нам прислали бачок супа.

Пока мы отсидели карантин (наверное, около 6 недель), мы многое узнали о лагере. Нам не верилось, что это может быть. Нам рассказывали о газовых камерах. Польки говорили: "Вы хорошо попали только что было уничтожено два миллиона греческих евреек. Теперь они сыты, они должны отдохнуть, так что вам повезло". К нам стали приходить еврейки. Они рассказывали, что их заставляют проверять вещи загазованных нет ли зашитых золота, денег, драгоценных камней. Пришли к нам вечером две еврейки. Они не рыдали, но глаза были отчаянные и злые. Среди этих вещей они нашли вещи своих отца и матери. Они говорили: "Вы россиянки, вас не будут газовать, а нас всех прикончат".

В Майданеке мы познакомились с аппелями проверками заключенных. Весь лагерь в 4 утра выгоняли на улицу на пересчет. 2-3 часа мы стояли руки по швам, в любую погоду. Эти аппели были одним из средств для организации медленной смерти.

Когда русские стали подходить к Люблину, началась эвакуация Майданека. Часть отправили в Освенцим, часть в Равенсбрюк. Меня отправили в Равенсбрюк, и там я уже была до 30 апреля 1945 года, до освобождения.

Пчела: А как Вы попали в советскую тюрьму после Равенсбрюка?

А.Н.: По доносу. В Равенсбрюке меня назначили старшим врачом лагеря, и одна заключенная на меня донесла. Я несколько месяцев сидела в тюрьме, потом состоялась комиссия, я им рассказывала о своей жизни, и они решили, что я не антисоветчица. А доносчицу отправили к психиатру, и там выяснили, что она морфинистка.

Я помню, следователь, когда меня допрашивал, спросил: "А почему вы остались живы?" Может быть, потому, что я с детства привыкла к голоду. Я помню, что не очень страдала, даже делилась своим пайком с другими. Мы, наверное, были более закаленными. А вот француженки, я спрашивала, после войны быстро умирали. К 1961 году их из 280 тысяч осталось в живых только 14 тысяч.

Пчела #24-25 (январь-апрель 2000)