БОРИС ВЕНУС

Интерьвью с Борисом Венусом

Борис Венус родился в Берлине в сентябре 1924 года в семье белоэмигрантов. Отец Бориса Георгиевича, Георгий Венус в свое время был довольно заметным писателем, входил в разные литературные объединения и в середине двадцатых вернулся в СССР. Здесь его ждала ссылка, обыски, арест и смерть в тюрьме. Мать Бориса Венуса, Мирра Борисовна Венус-Кагорлицкая всю жизнь работала учителем немецкого языка, умерла в 1964 году. Судьба собеседника "Пчелы" и типична, и уникальна одновременно. Борис Венус пережил блокаду, был, как этнический немец сослан на Урал, отсидел в лагере. Уже после войны Борис Георгиевич закончил географический факультет ЛГУ, всю жизнь проработал в геологической науке - был начальником долгосрочной партии, защитил диссертацию. В конце восьмидесятых годов Борис Венус принимал активное участие в создании петербургского отделения общества "Мемориал".

Пчела: Борис Георгиевич, расскажите, пожалуйста, о своих родителях.

Б. В.: Папа был русский немец, остзеец, род наш вообще из Прибалтики, поэтому и фамилия звучит несколько странно. Родился он в Петербурге в 1897 году, на Васильевском острове. Там же учился в немецкой Екатериненшуле. Отец по-немецки говорил прекрасно, как по-русски, но в семье главным языком всегда оставался именно русский. Когда началась мировая война, папа прошел ускоренные офицерские курсы и отправился, несмотря на свое происхождение, прямо на германский фронт. Воевал храбро, был награжден Георгиевским крестом. Когда фронт после революции рухнул, отец решил пробираться домой в Петроград, где уже были большевики. В город он приехал без погон, но с Георгием и кокардой на фуражке. На мосту к нему прицепился какой-то матрос, обозвал его, спровоцировал на драку. Отец его избил и тут же под конвоем был отведен в Петропавловскую крепость, откуда бабушке вскоре пришлось выкупать его за полпуда пшена. После выхода из камеры у отца больше не было вопросов - он решил пробираться на юг России, к Деникину. В добровольческой армии отец был до эвакуации из Крыма, в чине поручика служил в весьма одиозном дроздовском офицерском полку, прославившимся своей жестокостью к красным. Сам Георгий Венус же никогда не был типичным белым - черносотенцем или монархистом. Я думаю, что папа симпатизировал кадетам, но не правым кадетам типа Маклакова, а скорее левым - Милюкову, скажем. Хотя в эмиграции он, несомненно, еще больше полевел.

Пчела: В эмиграции Георгий Давыдович оказался в 1920 году?

Б. В.: Да, конечно. В начале - Галлиполи, потом Константинополь, обычные мытарства в стиле Булгакова, полуголодное существование. Все небольшие деньги, которые удалось доставать, делились поровну между друзьями. Но отцу повезло, у него в Берлине нашелся состоятельный родственник, управляющий на заводах Сименса, и этот-то дядюшка вызвал его в Германию. Отец уехал в Берлин, где, так как хорошо рисовал, устроился в рекламное агентство. Тогда же он начал писать и познакомился с моей матерью.

Пчела: А как это произошло?

Б. В.: Мама моя, Мирра Борисовна Кагорлицкая, была еврейка из Харьковской губернии. Когда подошли петлюровцы, она со своей подругой бежала в Румынию, а оттуда в Берлин. С подругой они вместе жили и в Берлине, но потом эта девушка уехала в Палестину, она была убежденная сионистка, там многого, как я знаю, добилась. С папой их познакомил Рюрик Ивнев, кстати, мать с ним близко общалась и после гибели папы. У них была большая компания, лучшим папиным другом стал Вадим Андреев, сын Леонида Андреева. С ним они познакомились на чтениях Георгия Иванова. На папу тогда сильно влияли и "сменовеховцы" и имажинисты одновременно. Вадим в воспоминаниях пишет, как один раз отец сидел в Берлине в кафе и восторженно показывал ему на Есенина и Кусикова, которые сидели за соседним столиком и были уже довольно пьяные. Отец тогда жил в Фихтенгрунде и работал над романом "Война и люди", это книга о белой армии. По сути дела, это автобиографический роман. Отец сильно разочаровался в белом движении, а для него, как для военного человека, это разочарование было очень тяжело. Я родился осенью 1924 года, где точно не знаю, но, видимо, жили мы в центре. Мама говорила, что с коляской она ходила гулять в Тиргартен. Книги отца печатались в СССР, а его роман "Стальной шлем" был в Советской России очень популярной книгой. Это о коммунистах, членах USDPD, революционерах в Берлине начала двадцатых годов. В этой книге симпатии автора явно на стороне Коминтерна. Хотя конец трагический - молодая женщина, ее зовут Инге - революционерка, лидер берлинских рабочих, кончает жизнь самоубийством. Так или иначе, в 1927 году отец и Вадим подали на въезд в СССР, и визы им дали. Но Андреев в последний момент отказался. Отец ему этого до конца так и не простил.

Пчела: А что потом с Андреевым сталось?

Б. В.: Уехал в Париж, сражался в сопротивлении. Потом ездил в гости в СССР, я с ним встречался в Ленинграде. А мы с папой и мамой приехали в Ленинград, поселились на Петроградской, все шло нормально. Отец печатался, мама сидела дома. Все это закончилось в конце 1934 года, когда Николаев убил Кирова.

Пчела: Выслали?

Б. В.: Да, моментально. Нам тогда помог Алексей Толстой, благодаря нему отца не вышвырнули из Союза писателей. Вообще, о Толстом сейчас, как известно, двоякое мнение, больше негативное. Но я должен сказать, что мы благодаря ему существуем сейчас. После ареста отца, мама написала письма Берия, Сталину, еще каким-то большевикам, но переслала их все Алексею Николаевичу, чтобы тот их лично передал. Он их сжег. А если бы отдал адресатам, понятно, что бы с нами было бы. Мы были сосланы в Куйбышев, где отец работал бакенщиком на Волге, продолжая писать. Я ходил в школу. Во время одного обыска НКВД забрало у папы рукопись его последней книги. А так как мы были ссыльные, то должны были каждый месяц отмечаться в милиции. Вот и однажды, в 1938 году уже, мама с отцом пошли так отмечаться. Папа позвонил следователю, спросил, что с его рукописью. Ответили, зайдите и заберите. Отец ушел, мама ждала его у проходной. Потом позвонила, спросила, где Венус. Ей ответили, что арестован. Больше мы его не видели. Могила его тоже неизвестна.

Пчела: В Ленинград после ссылки вернулись?

Б. В.: Да, ссылка окончилась, и мы вернулись с мамой. Жить нам было опять негде, прописки нас лишили. Вновь помогли папины друзья: Соколов-Микитов и Тихонов Николай Семенович. Соколов все время в поездках был, и мы жили с матерью у него на квартире, на канале Грибоедова, в писательском доме, я и сейчас в нем живу. У Тихонова на даче тоже жили. Потом началась война. О блокаде я рассказывать не буду. Мы прожили здесь самую тяжелую зиму, а весной мама отправила меня на большую землю, так как думала, что я только так и спасусь. Я уехал, она осталась, чудом выжила. Я отправился в Казань, к тетке, папиной сестре Эльфриде. Тетя была женой крупного химика, сама ученый, мужа звали Данилов, он был членкор, специалист по порохам. Наверное, только благодаря ему она в живых и осталась. Тетка жила зажиточно. Из Казани меня призвали в армию. Меня это сразу, должен сказать, насторожило, ведь по документам я был немцем. На военкоматном стенде я прочел списки "призывников" - Венус, Бах, Фриц, Шольтес, Биндевальд, Фридлянд - одни немцы, поволжские, в основной части. Понятно, что отправили нас не на фронт.

Пчела: А куда?

Б. В.: На Урал, в зону. По дороге со мной приключился казус. Мы с моим другом Вальтером Шольтесом ехали на нижней полке, а наверху спал какой-то противный тип с мешком пшена. Мы мешок снизу прорезали, в кружку зерно собрали и съели. Утром все выяснилось, и нас с Вальтером повели к начальнику колонны. Это был такой импозантный человек, в летной форме. Начал орать на нас, спрашивает фамилии. Я ему сказал, что зовут меня Борис Венус. А у меня вместо шапки на голове был дядин летный шлем. Он подскакивает, шлем сорвал, там написано Александр Венус, мне его подарила моя сестра двоюродная Калерия в Казани, и спрашивает: "Где Лерка?"

Пчела: А можно о дяде пару слов?

Б. В.: У отца был старший брат Александр Давыдович Венус, Саша. Он еще при царе окончил летную школу, воевал, но после революции перешел сразу к красным. Дослужился он "до трех ромбов", если не ошибаюсь, что-то вроде генерал-полковника. Авиацией тогда командовал Роберт Эйдеман, дядя был у него начштаба. Потом перешел и был начальником Коктебельской планерной школы. В 1937 году и Эйдемана и дядю расстреляли. Так вот этот военный был у дяди начальником летной части.

Пчела: А что вы делали на Урале?

Б. В.: Работали, охраняли нас, правда, не военные, a ВОХР. Через какое-то время я стал десятником, хотя и был еще совсем молодой. Однажды под первое мая мы должны были сдать бункер, нас подгоняли, и произошла авария, не по моей вине. Погибло два человека, один был искалечен на всю жизнь. Но все было списано на меня, все подтвердили. И так я попал в настоящий лагерь, в Магнитогорск.

Пчела: Там было намного тяжелее?

Б. В.: Нет, мне там повезло. Начальником лагеря был человек по фамилии Шильд, звали его Абрам Аронович. Он читал переписку нашу и знал про меня все. В общем, он ко мне отнесся с участием. В лагере сделал начальником по художественной самодеятельности, хотя и понимал, что я в ней ничего не понимаю. Просидел я в лагере полтора года, а к тому времени мама подала мое дело в верховный суд на апелляцию, и меня под чистую выпустили. Когда меня вызвали в кабинет к Шильду, я ему говорю: "Абрам Аронович, мне у вас лучше, чем на Урале, как немцу". Он все понял, вызывает помощника своего, говорит: "Петченко, сделай мальчишку евреем! Я знаю, у него мать еврейка". Так мне и переправили документы тогда. Только, когда я в Ленинград вернулся, я понял, что лучше мне как еврею не будет.

Пчела: Борьба с космополитами, врачами-убийцами?

Б. В.: Да, 1949 год ведь. Но тут опять мне повезло. Тогда посадили Александрова, ректора университетского, и на его месте был короткое время Дамнин, дядин аспирант. Он меня и приписал на геофак. Хотя сам я хотел быть скорее филологом, я человек скорее гуманитарного склада. Но тетка тогда сказала ясно, все, хватит, был уже один гуманитарий. Это она папу имела в виду, конечно.

Пчела: Да, совпадений масса, действительно.

Б. В.: И так всю жизнь! Вот еще эпизод один. У отца была кузина Марта, ее муж был душевно болен, и она имела постоянного любовника, канатоходца Феликса Нольдеса, он был гражданин ГДР. Папа его тоже знал хорошо. Еще был второй друг, его имени я не помню. Знаю только, что он тоже русский немец, потом дружил с отцом в Германии, воевал в Африке у Роммеля. В конце концов, стал микробиологом, профессором в Гейдельберге. Так вот, представляешь, два немца эти встретились в Калинине, в каком-то придорожном кафе. Разговорились, а тот, что врачом был, упомянул, что ищет своего друга "Георга". Тогда Феликс ему сказал, что у него тоже был друг Георг Венус, но погиб. И тут первый вскакивает и кричит ему: "Entschuldigen Sie, aber er ist mein Freund, Georg Venus!" Вот так.

Пчела #24-25 (январь-апрель 2000)