ПРИРУЧЕННЫЕ И ОТВЕРГНУТЫЕ

Алексей Оскольский


Забота о пожилых людях - одно из самых ярких проявлений человеческой социальности. С чисто биологической точки зрения, для существования вида нужно заботиться не о старых особях, а о потомстве; по этой логике человеку нет смысла жить после сорока, после того, как его дети достигнут репродуктивного возраста. Преимущество же стариков - богатый жизненный опыт - может быть по достоинству оценён, востребован и реализован только в социуме; помимо человека, поддержание жизни особей, уже не способных к размножению, встречается лишь у волков, слонов и некоторых других млекопитающих с развитым социальным поведением. Ценность продолжительной жизни - это, таким образом, не столько природный, сколько культурный феномен. Само присутствие пожилых людей среди нас совершенно необходимо для поддержания человеческой культуры, передачи её опыта новым поколениям.

С другой стороны, старость - это пора, когда зависимость человека от других людей, от общества резко усиливается, что ставит престарелых в особо уязвимое положение: в периоды общественных катаклизмов они страдают больше всех остальных. Сейчас старикам у нас приходится очень нелегко; в этом винят и власть (прошлую и нынешнюю), и упадок нравов, и экономические реформы, и само старшее поколение. В конечном счёте, те немалые трудности, с которыми сталкиваются пожилые люди, связаны с их невостребованностью обществом, близкими и, наконец, самими собой.

В традиционных обществах проблемы пожилых людей (по крайней мере - в нашем её понимании) не существует: жизненным стержнем в них выступает большая семья, во главе которой стоят старики. Почтение к старшим в них зиждется на родовом сознании: человек ощущает себя не суверенным индивидом, но частью родового тела, связующим звеном между потомками и предками, ответственным за продление и преумножение своего рода. Он не мыслит своего благополучия вне семьи или общины, и оказывается малоприспособленным к существованию в изоляции от неё. Опыт и авторитет пожилых людей, само их присутствие помогают обустроить семейный быт и разрешить житейские неурядицы, отстоять интересы клана и избежать лишних конфликтов в отношениях с соседями. Вопрос о пенсиях при этом не встаёт; семья, будучи, помимо прочего, ещё и экономической ячейкой, естественным образом содержит стариков, которые, в свою очередь, по мере сил продолжают работать. Так что комплимент вроде "Вы так молодо выглядите !" едва ли порадует старейшину из кавказского аула: ему нет нужды стесняться своего возраста.

Иной путь решения проблем старости предлагает западная цивилизация, делающая ставку на самореализацию свободного индивида, склонного самостоятельно справляться со своими проблемами и не очень рассчитывающего на поддержку извне. Культивируемые ею ценности обращены к молодости с её витальностью, самонадеянностью и устремлённостью в будущее - почтение к предкам и продолжение рода отходят на второй план. Цивилизованная старость - это юность, перераспределённая посредством мощной индустрии страховых услуг и поддерживаемая благодаря медицине и сервису; пенсионер живёт на средства, которые он не потратил, будучи молодым, и реализует те свои задумки, которые раньше не мог осуществить из-за недостатка свободного времени. Конечно, старость в хэмингуэевском духе, стремление победить собственную природу, как и любая неподлинность, чревата надрывом - однако благодаря привычке опираться на самого себя пожилой человек не столь остро переживает свою невостребованность окружающими, непонимание между поколениями.

Патриархальные установки очень значимы для России: нашим соотечественникам свойственно ощущать себя в своей стране как в большой семье во главе с батюшкой-царём. На фоне исторических потрясений и меняющихся политических режимов этот архетип демонстрирует удивительную стойкость. Коммунисты выжали из русской патриархальности всё, что было возможно, и довели её до абсурда. Осуществляя свою утопию на практике и создавая монстр государства-семьи-общины, большевики жёстко и последовательно подавляли все реальные проявления традиционных жизненных укладов, в которых они усматривали конкурентов. Помимо всего прочего (как-то: уничтожения крестьянства, расправы с духовенством, депортации народов и многого другого), ими был сильно подорван сам институт семьи. Культивировавшийся примат коллективного над личным, пренебрежение к быту, к частной жизни привели, в частности, к тому, что пожилые люди (особенно в больших городах) стали больше полагаться на поддержку государства, нежели на помощь детей и внуков.

В результате положение пожилых людей в брежневском СССР оказалось двойственным. С одной стороны, то было общество геронтократии. Власть олицетворялась престарелыми членами Политбюро, старики же попроще обеспечивались почетными званиями и активно привлекались к разнообразной "общественной работе", не имевшей обычно большого смысла, но дававшей им ощущение собственной значимости и востребованности. Люди преклонного возраста обычно имели неплохую, в сравнении с нынешней, пенсию (не будем, впрочем, идеализировать ситуацию: пенсия многих горожан составляла 60-90 рублей, которых и тогда с трудом хватало на жизнь, колхозники же получали от государства ещё меньше, и то - лишь с 70-х годов). Заметим, что тогда, как и сейчас, пенсия была не накопительной, а гарантированной: она воспринималась не как собственные сбережения, отложенные на старость, а как та поддержка, которую государство-община обязуется оказывать своим почтенным старикам. Конечно же, в подавляющем большинстве случаев эта пенсия была реально заслуженной и составляла лишь малую часть того дохода, который пнсионер принёс казне; однако принцип её начисления приучал людей к мысли, что именно государство есть их большая семья, которая обязана их содержать.

С другой стороны, люди, привыкшие пренебрегать личным счастьем ради общественного блага, вкладывали гораздо меньше сил в строительство собственной семьи. Как результат, старшие стали утрачивать главенствующую роль в семье, а молодые перестали ощущать свою ответственность за стариков: уход за ними стал восприниматься как досадное бремя, а не как естественная необходимость. Семейные отношения всё больше выстраивались по западному образцу, при котором дети и родители независимы друг от друга и живут раздельно. Разумеется, в советских (как и в нынешних российских) условиях этот идеал был и остаётся труднодостижимым; однако сама его значимость для нас отражает тот вполне свершившийся факт, что семья потеряла былое значение надёжного экономического бастиона, который в старости не подведёт. Далеко не все представители старшего поколения оказались психологически готовы к такому повороту дел; перед ними с особой остротой встала проблема одиночества и непонимания со стороны собственных детей. Как оказалось, государство не может заменить человеку круг родных и близких.

Заметим, что корни многих проблем, подстерегающих пожилых людей, закладываются ещё в их детстве и юности. Кому не приходилось встречать стариков, которые, тяжело переживая одиночество, сетуют на невнимание к ним со стороны родственников и при этом бранят молодёжь, которая, конечно же, не такая "как надо"? За подобными притязаниями часто кроется застарелый инфантилизм: ворчливый старик уподобляется неуверенному в себе подростку, жадному до признания окружающими. Личность очень часто "застревает" на одном из ранних этапов развития, и человек может дожить до преклонных лет, в психологическом плане оставаясь отроком или юношей. В частности, свойственная юности склонность к замещению реальности фантазиями стала в советское время повседневной привычкой ("да, живём убого - зато летаем в космос и наводим страх на проклятых капиталистов"), явно не способствовавшей личностному росту. В результате сейчас редко можно встретить человека преклонных лет, личность которого соответствовала бы его возрасту. Зрелые люди легче переносят одиночество и не склоны тратить нервы на выяснения отношений "отцов и детей", ибо они, как правило, сами интересны для окружающих и, с другой стороны, психологически не слишком зависимы от них.

В один прекрасный момент наше государство поняло, что жить большой дружной семьёй слишком накладно, и решило строить гражданское общество, предложив всем своим подданным играть по правилам западной цивилизации. Такой поворот событий оставил пожилых людей у разбитого корыта: от реформ они не получили ничего, а потеряли многое. Если прежняя власть приручила это поколение, то власть новая не унаследовала своей ответственности за него. Государство в свойственной ему манере (вспомним хотя бы про судьбу испытателей ядерного оружия, чернобыльцев, участников боёв в "горячих точках") стало смотреть на тех, в ком перестало нуждаться, как на обузу, по сути предоставив им самим разбираться со своими проблемами. Люди, привыкшие быть нужными стране и рассчитывавшие на её поддержку, и не умеющие жить для собственного блага, полагаться на себя и своих детей, вдруг оказались невостребованными маргиналами. Тяжесть их нынешнего положения обусловлена не только безобразно низкими пенсиями (они, впрочем, лишь немногим ниже окладов работающих врачей и учителей), но, главное, ощущением бессмысленности пе?реносимых лишений, которые уже не удаётся оправдывать гордостью за державу. Осво8?ться в новой ситуации мешает и унаследованная от советского образа жизни привычка перекладывать на государство ответственность за последствия собственных решений (мало кого смущают, например, требования обманутых вкладчиков частных финансовых пирамид о возмещении их убытков из госбюджета). Одним словом, пожилые люди, которым выпало жить в нынешней России, достойны самого искреннего сострадания и, безусловно, лучшей участи.

Печальный опыт этого поколения свидетельствует, однако, о том, что об обустройстве своей старости нужно думать самому и заранее, не полагаясь при этом на милость государства. Тем более что в не столь отдалённомудущем проблема пожилых людей обернётся новой своей стороной: ожидается, что к 2015 году на одного трудоспособного жителя России будет приходиться один нетрудоспособный. Так что у нас, более молодых, не должно быть иллюзии "выхода на покой": в преклонном возрасте тоже придется искать себе применение, и надо заранее думать об этом. Впрочем, интересно же мне будет читать эти строки лет через тридцать - если Бог даст дожить …


Пчела #24-25 (январь-апрель 2000)



<<ТЕМА: Непростые вопросы социального сопровождения. Часть 2. (Выпуск #53). Полный текст интервью.>>


ТЕМА: Непростые вопросы социального сопровождения. Часть 2.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"