ДАВИД ГОБЕРМАН

Интерьвью с Давидом Ноевичем Гоберманом

Давид Ноевич Гоберман, один из старейших ныне здравствующих членов Союза Художников, родился в 1912 году в Минске. В 1929 году переехал в Ленинград. Сразу же поступить в Академию Художеств не удалось, и он два года проработал на заводе токарем. В 1932 году стал студентом ЛИСИ, там познакомился с Николаем Андреевичем Тырсой, который помог перевестись в Академию Художеств. Хотя окончил архитектурный факультет, основным увлечением стала живопись. В 1939 году был призван в армию, где служил в саперных войсках. В 1945 году вступил в Союз Художников и в Союз Архитекторов. После войны увлёкся народным крестьянским искусством, в первую очередь искусством Молдавии и Украины. Живопись и работа искусствоведа не всегда совпадали, но всегда перекликались.

Автор 16 искусствоведческих книг.

Пчела: Расскажите немного о себе. Кто были ваши родители, чем они занимались?

Д. Г.: Папа в 1890-х годах служил в музыкантской команде одного из московских полков, играл на флейте. После армии еще некоторое время был музыкантом. Потом занимался мелкой торговлей. Мать дома сидела с детьми, детей было пятеро. Провинциальная еврейская семья. После советских ревизий жили в маленьком однокомнатном домике.

Пчела: Вы приехали в Ленинград один или с семьей?

Д. Г.: Здесь уже были два моих брата.

Пчела: Когда вы приехали в Ленинград, у вас уже была определенная цель?

Д. Г.: Да. Видите ли, я в Минске уже занимался живописью у одной очень толковой художницы, Леонтьевой Юлии Николаевны, она была ученицей и другом Айвазовского. Любопытно, как смыкаются судьбы людей давно ушедших из жизни. Занимался еще с художником Бразером, был такой весьма известный художник и скульптор в Белоруссии. Он был художником, так сказать, современного плана, импрессионист.

Так что в Ленинград я поехал с ясной целью - поступить в художественное учебное заведение. Об Академии Художеств я, конечно, не очень-то думал.

Пчела: Каково было ваше мировоззрение в юности, как оно изменилось?

Д. Г.: Ну, что значит мировоззрение… В детстве я был религиозным. Это исчезло в школе. В Ленинград я приехал как художник молодой и растерявшийся. Что касается воззрений, видите ли, в этом возрасте все воззрения преодолеваются напряженной и подвижнической работой. Если же говорить о политических воззрениях, то я был комсомольцем, таким же, как и все. Идея социального равенства настолько нас всех поглощала, что мы полностью принимали политическую идеологию.

Пчела: Вы в молодости были жизнерадостным человеком?

Д. Г.: Думаю, что да. Я был деятельным и жизнерадостным, я успевал: и работать на заводе, и посещать студию, и ходить на этюды и на пленэр.

Я и сейчас жизнерадостный человек, если считать это жизнерадостностью. Не слишком предаюсь размышления, свойственным возрасту. И не слишком сокрушаюсь тем, что осталось, может быть, немного. Это, вероятно, свойственно человеку: наглядевшись многого в своей жизни, он не столь большое значение придаёт ее концу. Иначе я бы не мог работать. К счастью ли, к сожалению, сейчас у меня работы больше, чем когда бы то ни было.

Пчела: Вас как-нибудь затронули репрессии 30-х годов или позднее?

Д. Г.: Нет.

Пчела: Чем вы занимались как искусствовед?

Д. Г.: Кандидатскую степень по искусствоведению я получил в 1955 году за диссертацию по молдавским коврам. На защите в Академии художеств произошел следующий казус. После моего выступления поднимается заведующая кафедры марксизма-ленинизма с решительным требованием приостановить защиту: с диссертацией она, правда, не знакома, но в библиографии, куда сейчас заглянула, не обнаружила ни одной работы Сталина, а сочинения Ленина мало того, что не вынесены в начало списка, еще и соседствуют с именами антиохийского патриарха Макария и архимандрита Павла Алеппского. Намерения автора кощунственны, работа носит антисоветский характер…После некоторого замешательства заседание ученого совета все же продолжилось…

Примерно тогда же я стал заниматься крестьянским искусством гуцулов, карпатских украинцев. Меня очаровала гуцульская керамика, особенно печные изразцы. Эти изразцы делали не художники, а обыкновенные гончары. Фантастическое обилие сюжетов и разнообразие декоративных образов, в общем-то, не столь характерных народному искусству. Этой работой я весьма дорожу, потому что впоследствии многие изразцы были утрачены. Во время работы там я столкнулся с деревянным зодчеством Закарпатья, которое, в отличие от русского, до этого не изучалось. Правда, когда я пытался издать книгу, цензура чуть не остановила издание из-за одной фотографии. Фотографии аиста, свившего гнездо на месте снятой маковки. Но все обошлось.

Пчела: Кто помимо вас участвовал в экспедициях? Как складывались ваши отношения с местным населением Западной Украины в послевоенное время?

Д. Г.: Они к советским людям относились осторожно, но доброжелательно. Я вам должен сказать, что я обошел пешком и объездил на попутках почти всю Западную Украину, от села к селу. Моя первая работа была деревянные церкви Западной Украины. Мне приходилось встречаться в каждой церкви с настоятелем, священником. Везде ко мне относились очень открыто, пускали фотографировать церковь днем, и более того, пускали переночевать к себе.

Я обычно ездил с женой, она прекрасно знала украинский язык. Я тоже знал. К нам относились очень хорошо. Гуцулы позволяли фотографировать самые дорогие для себя вещи - фамильные драгоценности, вышивки, ткани, национальную одежду - все то, что было мне интересно.

Пчела: Насколько мы знаем, вы один из первых, начали заниматься еврейским искусством.

Д. Г.: Да, это стало моим последним увлечением. Самое любопытное здесь - это еврейские надгробия Украины и Молдавии - мацевы. Здесь я мог бы нескромно назвать себя первопроходцем. Я начал интересоваться резьбой мацев ещё до войны , это было темой моей первой курсовой . После войны я продолжил свои изыскания . Работу я делал исключительно для себя . Нельзя было надеяться на возможную публикацию . Я имею в виду государственную политику в то время - политику антисемитизма. Тогда моими материалами заинтересовались Пиотровский, Орбели, Эренбург, для них это было откровением. А первую публикацию в 1991 году мне помог сделать Лихачёв.

Недавно меня пригласили сделать выставку в Нью-Йорке. Американцы были довольно щедры, выпустили книгу. Выставку хорошо приняли . Она будет продолжаться до весны .

Пчела: Как вы считаете, изменилась ли ваша жизнь за последнее десятилетие?

Д. Г.: Во многом жизнь изменилась к лучшему. Конечно, это не относится к материальной стороне, скорее к вопросам литературы, издательской жизни, возможности экспонировать художественные работы. А это значительно важнее .

Пчела: Вы как-то следите за политической ситуацией в стране?

Д. Г.: Да, конечно.

Пчела: Вы говорили о государственном антисемитизме в советское время. Насколько изменилась ситуация?

Д. Г.: Антисемитизм перестал быть государственной политикой, но бытовой антисемитизм остался.

Пчела: Вас не пугает появление радикальных политических формирований, таких как: РНЕ, нацболы?

Д. Г.: Пугает и очень. Но всё-таки у меня есть надежда на то, что мы избежим фашизма, благодаря пробуждающемуся сознанию народа.

Пчела: У вас, наверное, были возможности уехать из России. А желание?

Д. Г.: Я никогда не хотел уезжать. По ощущению я абсолютно русский человек. И я убедился, что Америка не страна для русского. Я не мог принять бытовой стороны жизни. Многое я могу и готов понять , но принять... Хотя, конечно, такие вещи, как американская архитектура, не могли не понравиться. Действительно впечатляюще.

Пчела: Вы сказали, что считаете себя русским человеком. Почему?

Д. Г.: Я, видимо, хотел сказать российским..

Что такое "считать себя"? Я, естественно, еврей. Таков я не только по паспорту, но и по своим культурным и семейным корням. Я знаю идиш свободно, знаю иврит, плохо, но читаю на нем. Но это ничего не значит. Я впитал русскую культуру, я ощущаю себя по своему культурному содержанию столь же русским, как и любой другой русский.

Пчела #24-25 (январь-апрель 2000)