АЛЕКСАНДР БАТУРИН

Интерьвью Александром Батурином

Александр Борисович Батурин родился в 1914 году в Гельсингфорсе (Хельсинки). В 1924-1930 году жил и учился в Шадринске (Курганская обл.), куда был административно выслан его отец. В 1930 году семья переезжает в Ленинград. В 1931 году шестнадцатилетний (?) Александр становится учеником художника Владимира Васильевича Стерлигова. В 1932 году принят на рабфак ИЗО при Академии художеств, но вскоре исключен в связи с дворянским происхождением. В 1934 году В.Стерлигов и его ученики были арестованы. А Батурин восемь месяцев содержался в тюрьме, а в 1935 году был выслан в Уфу. В 1938 году был арестован вторично и осужден на восемь лет, которые провел в Усольлаге. В 1956 году после реабилитации вернулся в Ленинград.

Картины Александра Борисовича Батурина находятся в музейных и часных собраниях у нас и за рубежом.

В 1994 году в журнале "Звезда" были опубликованы его воспоминания.

Интерьвью брала Полина Беспрозванная

Пчела: Александр Борисович, меня поразило, что в своих воспоминаниях, касаясь лагерной темы, вы рассказываете исключительно какие-то светлые и жизнеутверждающие истории. С чем это связано?

А. Б.: Я по природе своей легкий человек, оптимист. Я считаю, надо радоваться жизни! И благодарить Господа, за то, что ты живешь. И я благодарю ежедневно: за то, что вижу, сам хожу, что-то делаю, пишу...

Пчела: Расскажите немного о себе.

А. Б.: Родился я в Гельсингфорсе. Отец мой был военный, и там стояла его часть. Перед моим рождением он как раз должен был ехать на фронт, но поскольку до меня уже родились две дочери, то отец специально отпросился, чтобы узнать, кто родился - сын или дочь? И узнав, что сын, с радостью уехал на фронт. А мы остались в Финляндии, но где-то через год решили поехать в Россию. Причем, уезжая, все наши вещи, их там было пять сундуков, оставили квартирной хозяйке с тем, чтобы, когда устроимся на новом месте, прислать за ними

. А приехали - революция, тара-рам. Уже не до сундуков. В начале 20-х жили мы в Ефремово, такой городишко в Тульской губернии, там, рядом, имение деда было. А тут в Москве открылось финское консульство. И сестры матери, узнав про это, написали отцу, чтобы он съездил в консульство и похлопотал насчет тех сундуков. Жили мы бедно. И отец поехал в Москву. Встретили его в консульстве любезно, мол, да-да, конечно, спишемся, выясним, зайдите через пару недель.

Когда же он во второй или в третий раз выходил из консульства, его взяли и прямо в "воронок" - задержали по подозрению в шпионаже. Получил он пять лет административной ссылки в город Шадринск. Ну, а нам без отца, куда? И мы - за ним - в Сибирь. А после окончания срока ссылки мы поехали в Ленинград.

Пчела: Какое у вас тогда было впечатление от Ленинграда?

А. Б.: Огромное, было впечатление. Очень запомнились мостовые. Они торцевые были, из деревянных шестиугольных брусков, и каждую весну - ремонт! Их поднимали, снова загоняли, смолой поливали... Запах был такой, особенный... Весь Невский, Литейный, все главные улицы были торцовые. А машин было - по пальцам сосчитать... Однажды бабушка шла за хлебом, впереди женщина шла, машина - мимо. Гайка слетела с колеса и женщине в голову, и та упала замертво... Вы сейчас можете представить, чтобы гайка слетела с колеса? И на дачу летом выезжали на извозчиках…

В 34-ом году, меня арестовали. А чуть позже и родителей, как дворян, выслали из Ленинграда. Это уже, после убийства Кирова, "очищали" город. Поскольку родители в этот момент были в разводе, их выслали в разные города: отца в Саратов, а мать с сестрами в Уфу. Когда меня из тюрьмы отправили в ссылку, я потребовал, чтобы меня тоже послали в Уфу.

В Уфе было очень трудно устроится на работу. Хотя мне все-таки было проще, чем сестрам, мы, художники, всегда жили оформлением. Существовали, что называется, от Октября до Мая.

В 38-м меня арестовали и дали 8 лет, которые я все и отсидел. Во время войны просился на фронт, но 58-ю на фронт не отправляли, только уголовников.

В 46-м меня выпустили из лагеря с условием "минус 36", то есть я не имел права жить ни в каких областных больших городах. Тем не менее, сначала я приехал в Уфу, так как там все еще жили мои сестры. Однако через неделю на меня уже настучали. Некоторое время я еще пытался остаться в Уфе, но потом меня все-таки припекло. А тут как раз мой друг, тоже бывший лагерник, прислал мне письмо. Мол, у нас, здесь новое нефтяное месторождение, есть клуб, так что работа тебе будет, и вообще...Приезжай. Ну, я и поехал ...

Как-то в тех краях работала экспедиция из Москвы по нефтеразведке, и я познакомился с одной москвичкой ... И она оставила Москву, и осталась со мной. У нее была работа в Бугульме и я тоже решил перебраться туда.

Представьте себе, я приезжаю в город Бугульма. В то время это был нефтяной центр. Иду я по городу и вижу, что все вывески там на железе нарисованы, на фанере… Я иду в горком партии, прямо к первому секретарю, я, вчерашний заключенный, и говорю: "Что это такое? У вас нет никакой наглядной агитации! Ни одного плаката нет! Вывески черт знает на чем написаны. Я могу написать это на стекле!!!" - Как на стекле? - "Так, на стекле! Давайте, организуем мастерскую". Так я стал заведующим мастерской. Взял еще двоих художников и мы стали работать. Вот так.

В Бугульме мы жили долго - до 1956 года, до моей реабилитации. Ну, а после реабилитации поехали в Ленинград.

Здесь я 29 лет проработал в комбинате графического искусства. Это все что связано с печатью: плакаты, проспекты, этикетки, обертки.

Пчела: Что для вас самое важное в жизни?

А. Б.: Живопись. Я просто без этого не могу. Я был в тюрьме - я все равно рисовал. Делал портреты. Жег резину, от калош, скажем. Получалась копоть, сажа - черный цвет. Зубной порошок - белый. И серенький - бумага: "Беломорканала" коробку разрываешь... И великолепные получались портреты, объемные... Сначала тех, кто мне понравился - думал выйду с ними, а потом и просто - за пайку.

А когда выходил, вот что получилось. Я все рисунки спрятал в пачку от "Беломорканала". А у выходящих папиросные пачки ломали пополам: мундштуки отрывали и выкидывали, мало ли какую цедульку туда засунули. Стал охранник пачку-то ломать, а она не ломается. Он открыл, увидел, что там, мне - по морде, а пачку выкинул.

И в лагере я рисовал. Конечно, это самое главное в моей жизни. Но до того момента, как графический комбинат распался, я живописью занимался очень мало. Главное, мне в голову не приходило, что можно на это жить...

Пчела: А когда вам это пришло в голову?

А. Б.: Где-то уже в 80-х годах приехал такой армянин из Парижа. Он деньги носил, буквально, в мешке. Я в жизни такого не видел. Даже не знаю, как он узнал про нас "стерлиговцев", но узнал. Ну, и пришел ко мне в мастерскую - закупил массу работ... И у других тоже.

Тогда первый раз в жизни мне заплатили за мои рисунки. Я был ужасно удивлен... Потом он нас вызывал в Париж, устраивали там выставки... Потом я и тут стал выставляться, и, вообще, стал заниматься только этим. А раньше у меня для этого был в году только один месяц отпуска. И бывало приедешь куда-нибудь, кажется, только начнешь писать, смотришь, а уже и уезжать надо.

Когда я пишу, я никогда пишу для кого-то. Я всегда пишу только для себя. В заметках Стерлигова сказано: "Одни рисуют земное с чувством. Другие вытесняют его абстракцией. Но счастливы те, кто силу абстракции сочетает с экономною мерой чувства, тогда - гармония. Тогда совпадение пластической формы внутри художника с формами природы". Для меня, например, не существует ни дерева, ни дома - только форма. Крыша это не крыша: для меня это форма, объем. Обобщение.

Пчела: Если говорить о наиболее важных событиях вашей жизни, что бы вы назвали в первую очередь?

А. Б.: Самое первое, и самое главное это встреча с Владимиром Васильевичем Стерлиговым. И это тоже неслучайно. Как говорил Владимир Васильевич "Случаев не бывает. Это всегда воля Божья". (подробнее об этой встрече можно прочитать в "Звезде" №10 за 1994 г. - прим. "Пчелы")

Пчела: Ваши картины - вы их пишете с натуры?

А. Б.: Только с натуры! Владимир Васильевич всегда говорил: "Перед вами чистый лист, чистый холст. Но для вас мир уже существует готовый на плоскости". Знаете, калькамани (переводная картинка - прим. "Пчелы")? Сначала картинка видна как в тумане, а потом снимаешь бумажку - и вот она. Вот так и я, в тумане, но я все вижу! Я вижу, я знаю, что там! Поэтому я делаю этюды очень быстро. Прямо с натуры. Минут десять-пятнадцать. Я иду с палочкой. Я теперь хожу с палочкой. Устаю. Скамейка всегда со мной. Сажусь. Пишу. За это время отдохнул и пошел дальше. А в этюдничке у меня в результате - три штуки. Очень долгое время я считал себя, если не позорным, то недостойным учеником. Мне все время казалось, что у меня "предмет", а Владимир Васильевич говорил, что не должно быть предмета. Прежде всего должна быть форма. И так было до тех пор, пока я не прочел и не вник вот в то высказывание Учителя, которое я вам зачел раньше, про гармонию. Он был философ, а я с философией совершенно никак.…

Пчела: Кроме живописи, что еще в жизни представляет для вас интерес?

А. Б.: Ну, это уже совсем другое. Это - жена, семья, друзья.

Пчела: Вы, наверное, довольно общительный человек?

А. Б.: Страшно общительный. И влюбчивый. Ужасно. Я в лагере в одну охранницу влюбился. Она меня вела конвоем в Соликамск. Там идти было километров пять или семь. Она несет винтовку. Я говорю: "Давай я понесу, она ж тяжелая". Так и шли, я с винтовкой, она налегке. Я даже женится на ней хотел.

Пчела: А то, что происходит сейчас в стране вас как-то затрагивает?

А. Б.: Конечно, затрагивает! И я уверен, что это временное. Ведь если страна, такая огромная страна как наша, прожила почти семьдесят лет вверх ногами, поставить ее на ноги - это очень долго!

Пчела: А ее, по-вашему, ставят на ноги?

А. Б.: Да, я в этом уверен совершенно.

Пчела: А кто?

А. Б.: Те люди, которые стоят за новый уклад. Не коммунистический, естественно, переделанный на новый лад, а по-настоящему… Как, допустим, Чубайс, Немцов… Вот такие. Но это долго. Это нельзя в один день!

И возвращение религии. Это ведь огромное дело. Даже восстановление храма Христа Спасителя, хотя я не очень был уверен в том, что надо было придерживаться именно этого проекта восстановления, все равно даже этот - здорово.

Конечно, все будет. Но нужно время. И естественно, всплывает всякая пена: всякие дельцы, банды всякие. Это временное.

Помните, Моисей водил евреев сорок лет по пустыне, специально, чтобы вымерли те люди, которые родились в рабстве? Чтобы в Землю обетованную пришли люди свободные… Так и сейчас, пока не вымрут коммунисты ничего хорошего не будет.

Пчела: А вы общаетесь с молодежью? У вас есть какое-то представление о новом поколении?

А. Б.: Нет, практически не общаюсь. Но я верю, что среди них есть великолепные люди. На концертах, в церкви есть прекрасные молодые лица.

Пчела: Вы читаете газеты, смотрите телевизор?

А. Б.: Телевизор - да. Газеты - нет, у меня сейчас со зрением неважно, надо делать операцию, снимать катаракту.

Пчела: А какие у вас взаимоотношения со старостью?

А. Б.: Иногда, я ее просто не воспринимаю. Когда пишу, я не понимаю, что я старый. Да, конечно, физически мне больно ходить, сидеть, у меня бывают судороги. Но это неважно.

В 1998 году, когда у меня была выставка в Вырице, я в буклете написал: "Последнее время я стал ограничен в передвижении и круг моих наблюдений природы сузился….Но я вспоминаю слова моего учителя Владимира Васильевича Стерлигова: "Можно рисовать бесконечно долго на одном и том же месте, достаточно повернуться чуть-чуть в сторону - и все будет другое. Даже один и тот же пейзаж написанный с одной точки в разное время будет совершенно не похож на предыдущий. Другая цветовая гамма, другая композиция, все другое, хотя и то же самое. Малевич говорил, что художник творит свой собственный мир на плоскости. Природа лишь подсказывает конструкцию пластических форм . И если пластическая форма совпадает с природной формой, то это можно считать удачей. Если же преобладает предмет, то это грех художника, который необходимо избегать или исправлять".

Пчела #24-25 (январь-апрель 2000)