ПЕТЕРБУРЖЕЦ И ДРУГОЙ

Алексей Оскольский

Национальность — это одна из меток для Другого, для чужака, пришедшего из иной культуры, языка, ландшафта. Про нее обычно вспоминают при встрече с человеком, инаковость которого, будь то непривычный облик, странный акцент или необычная манера держаться, превосходит некоторый порог чувствительности и задевает за живое. У людей, не страдающих комплексами на этнической почве, такая встреча провоцирует лишь здоровое любопытство, смешанное с вполне естественной настороженностью («никогда не знаешь, что пчелам в голову прийдет»), которая рассеивается по мере знакомства и освоения, по мере того, как чужак перестает быть чужим и становится своим (не переставая при этом быть странным и непонятным). Но в ком жители Санкт-Петербурга склонны видеть чужаков? Где для них проходит граница между своим и чужим, освоенным и неосвоенным?

В своем большинстве нынешние петербуржцы — потомки выходцев из разных частей России, которые переселились в Петербург, привлеченные возможностями карьеры, предпринимательства, получения образования, занятий науками и искусствами. Живя в центре имперской власти и принимая ее правила игры, они стали ощущать себя как граждане Империи; традиционное национальное самосознание постепенно отошло у них на второй план. Для большинства петербуржцев национальность стала чем-то вроде музейного экспоната, о котором напоминает запись в паспорте, или малозначительного курьеза, подобного фамильному преданию про прабабушку-француженку или двоюродного дедушку-якута.

Явный национализм в Петербурге не в почете, и эмоции по поводу других этносов, ежели они вдруг возникают, принято оставлять при себе. Вопрос «В каком случае вы обращаете внимание на национальность?» оказывается щекотливым, ибо затрагивает эту общепринятую фигуру умолчания. Те, кто интересуется этнографией окружающих, непременно добавляют, что делают это либо из невинного любопытства, либо из профессионального долга; те же, кому до их национальности нет дела, обычно все же упоминают о своем отношении к кавказцам.

Действительно, пределы петербургской толерантности приблизительно совпадают с границами Российской империи. Житель российской глубинки воспринимается в первую очередь как приезжий провинциал, и лишь потом — как русский, татарин или алтаец. Иное отношение к беспокойным, энергичным и солидарным между собой выходцам с ненадежных окраин, которые сразу и всем скопом зачисляются в «лица кавказской национальности». Различия между армянами, грузинами, азербайджанцами и представителями многочисленных северокавказских народов кажутся петербуржцам слишком незначительными, чтобы в них вдаваться. Интересно, что в этот мифический этнос попадают не только жители Кавказа и республик Закавказья, но, по моим наблюдениям, как минимум, еще и молдаване, туркмены и таджики. «Кавказская национальность» появилась на петербургском горизонте совсем недавно, в годы перестройки; ранее роль этого фантома отводилась евреям, а в прошлом веке — еще и полякам.

Заметим, что не обращать внимания на национальность можно лишь до тех пор, пока твоя собственная этническая принадлежность безразлична для окружающих. Если же у тебя регулярно на улице проверяют документы только потому, что ты узбек или чеченец, то ты вряд ли сам останешься равнодушным к межнациональным отношениям. В свое время советская власть упорно не давала евреям забыть, что они евреи; сейчас этим делом озабочены разного рода спасители России, которые, к счастью, не находят в Петербурге широкой поддержки.

Петербуржцы более склонны обращать внимание на цвет кожи собеседника, чем жители Парижа, Лондона или других европейских метрополий, заметную часть населения которых составляют выходцы из бывших колоний. Особенно если цвет этот — черный, который для Петербурга в диковинку — ведь на территории Российской империи нет народов, относящихся к негроидной или австралоидной расе. В петербургской толпе негры невольно притягивают к себе взгляды прохожих, а при общении с ними легко возникает ощущение неловкости, которое обычно (но, увы, не всегда) компенсируется подчеркнутой вежливостью и обходительностью. Конечно же, дело тут не в расизме петербуржцев (расовые проблемы их, как правило, не волнуют), но в отсутствии у них опыта совместного проживания с представителями иных рас.

Как наследие эпохи железного занавеса, в Петербурге сохраняется особое отношение к иностранцам. В не столь давние времена государственная граница представлялась сакральной чертой, отделяющей счастливых обитателей СССР от мрачного потустороннего мира — заграницы. В иностранцах советский человек видел людей иной, инфернальной природы, среди которых прятались потенциальные чудовища — шпионы и диверсанты. Для людей, критически настроенных к тогдашнему режиму, граница сохраняла свое сакральное значение — только потусторонний мир был здесь, а не там. Комплекс границы оказывается чрезвычайно живучим; в глазах многих петербуржцев зарубежные гости до сих пор остаются людьми особого сорта. Отсюда идет столь позорное для Петербурга явление, как существование особых касс и тарифов для иностранцев — с подобным я не сталкивался ни в одной стране!

Как ни странно, но после 70 лет государственного атеизма петербуржцы совсем не безразличны к вероисповеданию окружающих: принадлежность человека к православным, католикам, мусульманам или буддистам для них явно более значима, чем его национальность. В своем большинстве жители Петербурга не имеют религиозного опыта, поэтому сам факт исповедания той или иной веры часто кажется им странным, а верующий человек — не вполне своим. Конфессии часто смешиваются с этносами (русские, мол, по определению, православные, поляки — католики, а буряты — непременно буддисты), что совершенно неправомерно — мировые религии наднациональны по самой своей сути.

Итак, у чужака в Петербурге, как правило, нет национальности, зато есть раса, вероисповедание и/или дом на окраине Российской империи или за ее границей. Таковы значимые измерения освоенного жизненного мира петербуржца, его alter ego. Правила цивилизованного поведения предписывают не обращать внимания на Других подле себя; ксенофобы же призывают к их изгнанию. По-моему, обе эти крайности плохи — жизнь без Других стала бы унылой или просто прекратилась бы. Так что спасибо чужакам за то, что они есть!

Пчела #23 (ноябрь-декабрь 1999)