ГРИГОРИЙ КОВАЛЕВ КАК ВОПЛОЩЕНИЕ ГАМБУРГСКОГО СЧЕТА В ПОЭЗИИ

Интервью с Григорием Ковалевым

Г. Л. Ковалев родился в Ленинграде в 1939. Зрение потерял в раннем детстве. Считается одним из составителей самиздатовской "Антологии советской патологии" (1962). Также фигурирует в качестве соавтора К. К. Кузьминского на обложке "Антологии новейшей русской поэзии У ГОЛУБОЙ ЛАГУНЫ".

Мы познакомились в начале 80-х. В это время Гриша жил в очередной коммуналке близ Апраксина двора. В комнату набивались поэты, читали стихи, выпивали. Рядом с Гришей всегда стоял ящик с какими-то железками. Разговаривая, он собирал из них узлы неведомых нам механизмов. Эту работу ему, инвалиду детства по зрению, привозили на дом. Часто гайки вместе с ним крутили и зашедшие на огонек поэты.

В петербургской литературной жизни Гриша занимает особое место. В 60-е годы (по рассказу Виктора Кривулина) Гришу звали ходячим магнитофоном. Он запоминал стихи с первого раза. "Гриша блестящий человек, воспитанный на поэзии, говорит Кривулин, Для меня он воплощение Гамбургского счета. А еще он мог устроить такое, что другим бы даром не прошло. Например, во время выступления какого-нибудь "мастодонта" в Союзе писателей Гриша запросто мог завопить: "Ну, ты, мужик, даешь!"

В те годы Гриша часто появлялся на филологическом факультете университета. Сергей Стратановский вспомнил случай, когда поэты заговорили о Мандельштаме, а Гриша спросил: "О каком из Мандельштамов вы говорите? Их было три: Осип, Роальд и Юрий" Никто, кроме него, даже не подозревал о существовании двух последних. Гриша тогда служил своего рода мостиком над разрывом русской культуры.

Считается, что в годы застоя, когда неформальная литература была делом полузапретным, целое поколение поэтов оставалось известно только узкому кругу близких знакомых. Но один такой слушатель, как Гриша, для поэта дороже студенческих аудиторий и стадионов. Не случайно года два назад Тамара Буковская организовала в музее-квартире Пушкина вечер поэзии, посвященный любимому всеми поэтами Грише Ковалеву.

Сейчас, после очередного переезда, Гриша оказался далеко от центра, добираться к нему в Веселый поселок трудно и долго и гости теперь бывают у него намного реже. Телефон в квартире, где он живет, снят за неуплату, а застать его дома непросто: он почти каждый день ездит на Петроградскую, в библиотеку для слепых. Перед нашей беседой Гриша выпивал на кухне с соседями. Это наложило на интервью специфический отпечаток.

Интервью Елены Пудовкиной

Пчела: Говорят, стихи поэтов начала века Цветаевой, Хлебникова, Ходасевича, Мандельштама вы знали уже тогда, когда о них и слуху-то не было. Когда и где вы познакомились с их стихами, к тому же запрещенными в то время?

Г. К.: Где-где!.. Какой я черт занимался бы этим, если б не знал! Я всю жизнь читал. Антологии читал начала века. Первого, кого я узнал, это Гумилева. Был такой гениальный мужик Василий Васильевич Кляузов. Актер. Он учился вместе с Якутом. У этого Кляузова была фантастическая память. Я, как сейчас, помню: он читал мне Гумилева, потом Бальмонта, Ахматову. Читал он фантастически, не как поэт. Мы с ним выпивали водку: я пять капель "коммунистического лекарства", а он пять рюмок. Мне тогда 17 лет было. А он пил утром, вечером, днем, в полдень, ну и когда хотел. Кляузов сам писал стихи, по тем временам замечательные. Люто ненавидел Сталина. Гумилева читал гениально, очень его любил, наверно, потому что Гумилев антисоветчик.

А мне знаете, какой сон приснился? Лермонтов читает стихи. И я знаю голос Лермонтова. Кто его, кроме меня, слышал? Никто. А Пушкина я не слышал.

Пчела: О вас известно, как о знатоке всей неформальной поэзии. С кого началось знакомство с питерскими поэтами?

Г. К.: С Сосноры. Я к нему в гости пришел, сам, году в 60-м. Я его поклонник до сих пор. Он тогда много где выступал, у Михайлова тоже. К Михайлову Игорю Леонидовичу я году в 57-м пришел. Он в библиотеке за Карповкой вел семинар "Русская и советская поэзия". Он там читал Гумилева, Ходасевича... Михайлов, который написал поэму "Аська", неужели вы его не знаете? Это его гениальное стихотворение: "За Печорой, за Печорой, за проклятою рекой, на решенья очень скорый паренек бежал домой". Он в лагерях сидел. Они дружили с замечательным писателем Юрием Домбровским. Как-то в трамвае Домбровский ему говорит: "Игорь, я написал гениальный роман". А мужик какой-то поправляет: "Не роман, а роман". "Это вы, -говорит Домбровский,романы пишете, а я пишу романы". Он пиво очень любил.

В начале 60-х с Витей Кривулиным познакомился, с Соколовым, с Пазухиным. Потом с Ширали. Было тогда такое кафе поэтов на Бакунина. Морева знал, очень он был талантлив. Эдика Шнейдермана, мы с ним до сих пор дружим. Ну, Рубцова я раз 50 видел, но трезвым никогда.

Пчела: А вы-то когда трезвым были?

Г. К.: Вот как дам в глаз, кукла нанайская! С Сережей Стратановским я познакомился, когда он на первом курсе в университете учился. Там же учились Лена Игнатова, Лева Васильев, ныне покойный.

Пчела: Вы тогда тоже учились?

Г. К.: Я в то время уже старый хрен был. Работал штамповщиком.

Пчела: Гриша, в 67-м году вы участвовали в составлении "Антологии советской патологии"...

Г. К.: Нет, не участвовал. Разве что тексты у меня были, часть их я отдал Косте (Кузьминскомуприм. "Пчелы"). Но тексты в основном были у Кости. А издавал и редактировал ее Костя вместе с Тайгиным.

Пчела: Чьи тексты у вас в то время были?

Г. К.: Не знаю, девочка, чьи тексты я мог им давать... Бобышева мог дать, Бродского. С Глебом мы дружили, с Горбовским, величайшим русским поэтом. Глеб мужик во! Соснора мне свои стихи давал. Когда я в Москве был, пришел к Алику Гинзбургу. Говорю ему: "Старый ты хрен, дай мне стихи Хромова, Красовицкого, Рудмана". Он и дал. Кого я хорошо знал, так это Аронзона, он тоже давал мне стихи Красовицкого.

Пчела: И где сейчас ваш архив?

Г. К.: Все пропало. КГБ все забрал. Его тетка вызвала. Витька Соколов где-то украл типографию, принес ко мне. Мы хотели журнал издавать, потом раздумали. Кузьминский ее куда-то унес и продал кому-то, тот еще кому-то перепродал. Те стали на ней листовки антисоветские печатать, а нас стали таскать. А Тайгин еще принес мне табличку: "Не опирайтесь на станок во время работы", у меня и станка-то никакого не было. Тетка эту табличку выкинула. А потом увидела у меня одну литерку, она в диване завалялась, и позвонила в КГБ. Они и пришли.

Пчела: Вот вы упомянули о работе штамповщиком. Я помню, вы всегда какие-то железки крутили...

Г. К.: Я сборщиком был, Ленуля. Собирал контакты, делал КРТН это то, к чему подключается телефонный аппарат. 5 операций выполнял. Всю жизнь работал. Ходил в цех, был "кузнецом социалистической промышленности" Учился какое-то время в специальной школе на Профессора Попова, 37. Сейчас она называется школа для слепых и слабовидящих, а тогда школа слепых называлась, там были мастерские. Школу эту проектировал мужик, который строил тюрьмы. И двери там были как в тюрьме, ребенку их не открыть. Потом я еще в вечерней школе немного учился, от завода "Вулкан". Там была гениальная учительница русского языка, она литературу знала лучше, чем Витька Кривулин. Ручаюсь.

Ну, чего вы меня мучаете? Пока я тут с вами сидел, там всю водку выпили... Нет, Лена, не понимаете вы сущности бытия!

Пчела: Конечно, не понимаю.

Г. К.: Поэзия это не самое главное, ребенок. Самое главное это стремление постичь сущность бытия. Вот! А поэзия, она способствует либо приближению, либо отдалению. Поэтому она и имеет некоторое значение. Как постижение приближения к сущности бытия, она выше науки. Вы неправильно поступили, принесли бы бутылку водки, я бы вам такого наговорил!

Пчела: Да вы и так уже лыка не вяжете. На моих глазах полстакана выпили! Кроме "ме" да "пе" и сказать ничего не можете.

Г. К.: Поэзия и состоит из "ме"-"пе".…"Хочется "пе" то ли песен, а то ли печенья" Давид Самойлов. Вот вам подтверждение.

Пчела: Ну, ладно, хотите про сущность бытия, валяйте про нее.

Г. К.: Сущность бытия это Будда Авалакеташвара. Это этнография и лингвистика. Это Будда милосердия, Будда сострадания... (Засыпает) Еще дерется, кукла нанайская!

Пчела: Гриша, а сейчас кто-нибудь что-нибудь пишет, о чем стоит говорить?

Г. К.: Да я не знаю. По-моему, сейчас поэзия пошла на спад. Поэты есть гениальные, но они прячутся... Они прячутся... вот, как святые. Святые и есть. Люди на очень высокой ступени. Но они сидят себе по щелям, их знает, может быть, десяток человек, и все.

Вот когда я был молодой, поэзия была великой силой, а сейчас что...

Пчела: Не дышите на меня перегаром.

Г. К.: "Он дышал на нее перегаром…" какая строчка, а? Сущность бытия... Ее никто не способен постичь...

Пчела: Может, махнем на нее рукой?

Г. К.: Нет!!!

Пчела #19 (апрель 1999)