10 ЛЕТ СВОБОДЫ: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ ПЕРЕД НОВЫМ ВИТКОМ

Лев Лурье

Давно замечено, что в России короткие периоды реформ и общественного оживления периодически сменяются мрачными временами реакции. За относительно благополучным либеральным окончанием царствования Александра I (современники Пушкина его таковым не считали и называли аракчеевщиной) наступило тяжелое тридцатилетие Николая I. Общественный подъем конца 1850-х - 1860-х годов после подавления польского восстания сменился политикой контреформ, которая достигла своего зенита уже в следующее царствование - Александра III. Короткими оказались: относительно благополучный просвет думской монархии, вегетарианские времена НЭПа, хрущевская оттепель. Похоже, что мы присутствуем в конце еще одного такого периода, начавшегося перестройкой.

В этой смене длинных зим короткими потеплениями можно замечать лишь дурную бесконечность и проклинать свое место рождения. Однако разумнее посмотреть на это с другой стороны: представить себе движение России не как движение по замкнутому кругу, а как движение по спирали. Каждый период мрака был, как правило, в чем-то светлее аналогичного предыдущего периода: Николай I не отменял дворянских вольностей, дарованных Екатериной и подтвержденных Александром I. При нем вольнодумцев вешали, ссылали на каторгу, забривали в солдаты, но не вырывали у них язык, не колесовали, не сажали на кол. Александр III не отменил суда присяжных, не закрепостил снова крестьян, оставил хотя и в урезанном виде выбранное местное самоуправление.

Сложнее с советской властью. Октябрьская революция, нашедшая свое логическое завершение в "великом переломе" 1929 года, полностью покончила с теми немногими правами и свободами, которые гарантировались романовской монархией. Но она была порождением грехов самой монархии и сумела справиться с социальными катаклизмами, с которыми российская империя справиться никак не могла: чудовищным неравноправием, отсутствием социальной мобильности, аграрным перенаселением, безграмотностью подавляющего большинства населения. Россия выбрала равенство, потому что ни относительная свобода после 1906 года, ни почти полная, достигнутая в феврале 1917-го, никак не помогали решать эти вопросы, которые подавляющему большинству населения казались важнее, чем проблемы гражданских свобод.

За короткое время советский коммунизм проделал примерно тот же путь, что и петербургская монархия. После смерти Сталина гарантии от пыточых застенков и Колымы получил правящий класс. По мере того, как номенклатура чувствовала себя все более и более эмансипированной от тоталитарного государства, все больше свобод получали и остальные подданные СССР. Хотя брежневское время и кажется суровее хрущевского, на самом деле уровень эстетической, экономической и даже политической свободы в 70-80-е годы был значительно более высоким, чем в эпоху целины и Гагарина.

Если рассматривать последнее десятилетие цинически и беспристрастно, то мы увидим, что оно лишь эволюционно продолжало те тенденции, которые обозначились в середине 50-х: номенклатура взамен на власть, а иногда и в придачу к ней, получила собственность. Современный строй похож на поздний феодализм, где власть сочетается с собственностью, а бароны, не слишком послушные королю, вынуждены сосуществовать с бюргерами. То, что казалось анахронизмом в Западной Европе уже в XVII-XVIII веках, есть реальность, в которой мы существуем в последнее десятилетие. Маркс был прав и производственные отношения соответствуют производительным силам. Страна, которая не может конкурировать на рынке своими товарами, обречена на экстенсивное производство (в прошлом на увеличение запашки под зерновые, сейчас на разработку все новых и новых нефтяных полей). Либеральные россияне любят сравнивать нашу страну с Европой, пусть даже восточной. Но, конечно, гораздо разумнее нам обращать свой взор на Турцию, страны Магриба; в лучшем случае в Латинскую Америку.

Что это значит и каковы наши перспективы?

Отступление началось - это факт. И на прежних позициях закрепиться не удастся. Но за эти 10 лет "русские европейцы" накопили некие ресурсы, которые помогут им, как мне кажется, отойти с наименьшими потерями на заранее подготовленные позиции.

Это, во-первых, несколько миллионов, а то и десятков миллионов более или менее молодых людей, привыкших к опреденным стандартам экономической и политической свободы. Они своим активным или молчаливым сопротивлением будут тормозить движение страны вспять. В России не сложилось гражданское общество. Единственная сильная политическая партия - коммунисты, социальные связи только и работающие исправно - система взаимных отношений бандитов, чиновников и откупщиков (так называемых олигархов). Однако, опыт показывает, что, когда наступление реакции коснется реально значимых вопросов (свобода выезда за границу, хождение валюты, эстетический контроль, попытки запретить иноземную культуру), кристаллизация интересов происходит довольно быстро: возникает корпоративный интерес, а за ним и политические организации. Чем больше на экранах телевизоров мы будем видеть рожи Макашова и Зюганова, тем больше шансов на политизацию российского бюргерства.

Еще одна особенность России заключается в колоссальном разрыве между политическими и экономическими процессами в разных регионах страны. Вполнее вероятно: идеология Юрия Лужкова и Владимира Яковлева не сильно отличаются от мировоззрения Николая Кондратенко и Александра Лукашенко. Но то, что позволено в Белоруссии или в Краснодарском крае невозможно в Петербурге и в Москве. Антикоммунистическая Вандея - не в провинции, а в столицах. Была бы столица Российской Федерации в городе Брянске, Зюганов давно мог бы стать нашим президентом. Регионы, в которых многочисленная активная часть населения выиграла от реформ, неизбежно окажутся очагами сопротивления коммунистам. Лозунги петербургского, сибирского, татарского регионализма могут тогда оказаться востребованными и весьма эффективными.

За нашим противником пока не видно никакой организованной силы. К счастью, те, у кого был шанс организовать сильную правонационалистическую партию, этим воспользоваться не сумели. Баркашов, Жириновский, Лимонов - все это лидеры не достаточно сильные для того, чтобы претендовать на власть. За Зюгановым и Макашовым активной молодежи не видно. Из этого следует, что ближайшее десятилетие доминировать скорее всего будут идеологически не слишком окрашенные сторонники сильной руки, государственного патернализма, полицейского государства, которые, тем не менее, сохранят мелкий бизнес, определенную открытость Западу и некоторые эстетические свободы. Русский вариант китайского (или франкистского) пути будут осуществлять политики типа Юрия Лужкова, Геннадия Селезнева, Александра Лебедя, Владимира Яковлева и Юрия Маслюкова. Политические свободы будут сильно ограничены (выборы президента не в прямую, а неким квазиноменклатурным способом; отмена выборов губернаторов; фактическая национализация государственных телевизионных каналов и жестская цензура в газетах; разгон парламента или ограничение изменения избирательного закона. Если в России при этом будет существовать относительно свободная экономика, страна будет платить по долгам, гарантировать западные инвестиции, а часть бандитов расстреляют пусть даже без достаточной доказательной базы - Запад простит и утрется (как он это сделал по отношению к Китаю).

Что делать в такой ситуации каждому индивидуальному человеку - это вопрос экзистенциальный. Кто-то предпочтет умереть стоя, а не жить на коленях. Для большинства относительная стабильность и безопасность, вероятно, окажутся важнее, чем еженедельное лицезрение Евгения Киселева (впрочем, он скорее всего изменится и будет честно служить новому государству), чтение газеты "Коммерсантъ", возможность ходить на митинги Валерии Новодворской и отдавать своей голос Григорию Явлинскому. Общество можно будет продавить до такой степени, до которой оно поддастся.

Каждый должен решить уже сейчас, насколько он будет готов вписаться в новый порядок. Он не за горами.

Пчела #16 (ноябрь-декабрь 1998)