ГОРОД В ОЖИДАНИИ НОВЫХ ЛИДЕРОВ
(монолог социолога)

Владимир Костюшев

Корреспондент "Пчелы" встретился с социологом Владимиром Костюшевым, руководителем секции общественного движения Санкт-Петербургского филиала Института социологии РАН. Результатом этой встречи и явился материал, который мы предлагаем вниманию просвещенного читателя. Однако наиболее адекватной содержанию формой, на наш взгляд, послужит не диалог, а монолог - живой, прихотливый, полифоничный.… Итак - монолог социолога.

СФОТОГРАФИРОВАТЬ И ОСМЫСЛИТЬ

В 1987 году социологи были участниками разных общественных объединений: клуба "Перестройка", группы "Спасение", Клуба друзей журнала "Огонек" и многих других. При этом мы понимали, что мы - социологи, и что происходящее - прекрасное пространство для исследовательской работы. Рождалось новое, а мы - профессионалы - должны были это сфотографировать и осмыслить. Тогда же совместно с Социологической ассоциацией мы создали Комиссию по изучению общественных движений. А в 1989 году - Санкт-Петербургский филиал Института социологии Академии наук. И уже в институте на основе той Комиссии создали департамент - Сектор социологии общественных движений. С этого департамента, можно сказать, и началась отечественная социология общественных движений Советского Союза и современной России. Наша команда была по-настоящему "звездная": Андрей Алексеев, Елена Здравомыслова, Анна Темкина, Александр Эткинд, Борис Максимов, Ольга Цепилова, Олег Вите. Позже пришли Владимир Гельман, Константин Аксенов. Постоянно с нами сотрудничали Леонид Кесельман, Мария Мацкевич, Виктор Воронков, Александр Дука, Николай Корнев. Это все известные в социологии специалисты, талантливые исследователи, некоторые из них - Андрей Алексеев, например, - живые легенды отечественной социологии. За каждым - крупные исследовательские проекты, иногда абсолютно уникальные. В работе нам всем очень помогали неформальные связи, друзья из среды общественных движений.

Конечно, был соблазн вслед за многими друзьями пойти в политику. Но мы сознательно решили остаться профессионалами-социологами.

ПОЧЕМУ 1987?

Неформальные группы, организации, разумеется, существовали и раньше. Однако массовые движения, я думаю, начали формироваться в 1987 году. Первые публичные митинги, первые тусовки, первые клубы и т. д. - все это было именно в этот год.

Почему, именно этот год? В социологии есть понятие - структура политических возможностей. К 1987 году структура политических возможностей для возникновения общественных движений в стране в целом сформировалась. Во-первых: появился раскол элит внутри высшего партийного руководства КПСС: левое крыло - правое крыло; Лигачев - Яковлев, Горбачев - в центре. И этот раскол стал публичным. Во-вторых, хотя, без сомнения, и сохранялась система репрессивного, авторитарного политического режима (контроль, цензура и прочее), появились первые элементы свободы прессы. Ряд изданий ("Огонек", "Московские новости") стали публиковать материалы, которые принципиально отличались от всего, что в советском дискурсе существовало. Сталинские "тайны", демократия, права человека, примеры инициативного поведения. И общество бурно реагировало на эти материалы. Впервые появились очереди за прессой. Сам стоял в этих очередях. Тридцать человек на морозе в киоск, чтобы купить журнал "Огонек".

Сочетание авторитаризма и элементов свободной прессы, относительных и очень куцих элементов демократии дает в итоге странный гибрид, который мобилизует общественную активность.

Список таких факторов можно продолжать. Но, по-моему, все-таки основные эти два: раскол элит и народившийся гибрид демократии и авторитаризма.

Появились первые активисты. Стали публично высказываться диссиденты. Прекратили глушить "Свободу", "Голос Америки", "Немецкую волну". Это тоже было очень важно. Все это мы теперь слушали открыто. Появилось публичное пространство. Помните, "Англетер" - фундаментального значения событие, которое по достоинству еще не оценено. В центре города пикеты, костры ночью, публика - в основном молодые люди. Повод даже был не очень важен. Важно было само событие, освоение публичного пространства.

Первыми его начали "обживать" образованные и молодые. В среде активистов уровень образования, уровень культуры был намного выше, чем среднестатистический. Как правило, эти люди были связаны с питерской подпольной культурой, андеграундом. Может быть, сами они и не были авторами журнала "Часы" и "37", но они их читали. Существовал сложный интеллектуальный "бульон", из которого вырастали те, кого мы можем назвать активистами и лидерами будущих движений. В публичную политику вошли интеллектуалы из академической среды.

Кстати, связь с андеграундом, на мой взгляд, являлась спецификой ленинградского общественного движения. Это принципиально отличало нас, например, от московских тусовок. Всегда, когда мы встречались с москвичами, мы знали откуда мы. В Москве не было "Сайгона".

СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ

Вообще, рассуждая о формировании общественных движений того времени, невольно приходится говорить только о Москве и Петербурге. Более того, люди, которые начинали это в Москве и в Петербурге достаточно хорошо друг друга знали. Это была почти одна и та же команда. К 1988 году мы совершенно сознательно стали искать связи и устанавливать контакты с активными людьми из других городов Советского Союза. Это удалось. В Москве в мае 1988 года состоялась знаменитая встреча-диалог неформальных организаций. Там встретилось человек 200 из разных городов Советского Союза. Сложилось то, что в социологии описывается понятием социальные сети. Мы обменялись адресами, телефонами, узнали друг друга. Потом эта социальная сеть увеличивалась, укреплялась, изменялась, но появилась она именно тогда.

Причем чистой политики тогда было мало. Если она и присутствовала, то, как правило, неявно. Например, та же группа "Спасение". Там ведь была не политика, там была культура города, историческая культура, сохранение памятников, и в целом, в очень широком смысле, сохранение и возрождение культуры. Политика присутствовала подспудно, потому что само существование группы и ее отношения с властью были отношениями власти и оппозиции. И оппозиция выражалась публично в отношении вопросов культуры, но по сути это была оппозиция и по многим другим моментам. Просто она открыто, как правило, не высказывалась. Но эта внутренняя оппозиционность системе в целом - была вполне понятна. Многие другие группы также формулировали неполитические требования. Я, например, был членом клуба "Перестройка". Все это было в рамках социалистической парадигмы, социализма с человеческим лицом. Многие члены клуба были членами КПСС и я, в том числе. И модель социализма с человеческим лицом явно там присутствовала. Это сейчас мы все изменились очень существенно. Но тогда эта модель существовала. При этом мы, честно говоря, не думали очень много об идеологии, для многих из нас уже тогда была понятна относительность всех этих понятий - социализм-капитализм... Сейчас особенно ясно, что эти лейблы XIX века не совсем адекватны при описании современного мира.

Конечно, клуб "Перестройка" был в большей степени политическим клубом. Сунгуров, Рамм, Монахов, Голов, Нестеров и другие. Чубайс был в самом начале. У нас существовали секции. Разрабатывались очень специальные вопросы: экономическая реформа, самоуправление на производстве, профсоюзы и другие.

Была также секция, которая помогала людям, у которых из-за их общественных инициатив возникли конфликты с администрацией на производстве или в учреждении. Или, например, конфликт рабочего Кравченко с Чичеровым, героем социалистического труда, делегатом разных партийных съездов. Мы были на стороне Кравченко и помогали ему. И было много других конкретных ситуаций.

Наш клуб, как, впрочем, и все другие подобные организации, существовал и работал на общественных началах. Но я совершенно спокойно отношусь к тому, что сейчас множество общественных организаций существуют на гранты. Ситуация принципиально изменилась и гранты эти очень важны. Конечно, очень много мусора появляется. Но главное - это функция, а не мотивация.

КЕССОННАЯ БОЛЕЗНЬ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИИ

Вообще, если говорить о событиях, которые придавали процессам, происходящим в общественном движении в целом, какие-то новые черты, то таких событий было не так много. Есть понятие - жизненный цикл общественного движения. 1987 год - это год, когда формировались первые социальные сети и первые группы, которые были прообразами будущих массовых движений. В 1988 году они более или менее закрепились, стали известны. Клуб "Перестройка", партия "Демократический союз", группа "Спасение" и еще с десяток организаций более мелких и менее влиятельных. Пресса, в тех редких случаях, когда писала об этих группах, высказывалась, как правило, негативно, и это были скандальные публикации, например, про первую партию "Демократический союз". Тем не менее, появился публичный дискурс, появилось публичное обсуждение. Про "неформалов" стало известно и они уже могли оказывать какое-то влияние на процессы формирования общественного мнения.

Затем 1989 год - первые выборы и первый момент институционализации общественного движения. Съезд народных депутатов СССР. Депутатом от Академии наук стал Сахаров. Я сам, как сотрудник Академии наук, выдвигал его на нашем собрании. Тогда же стали депутатами Юрий Болдырев и еще несколько активистов общественных движений.

1990 год - выборы в Ленсовет. Это была неожиданная победа, обрушившаяся на наши головы. Партийные функционеры проиграли, а наши кандидаты, те, кого мы выдвигали и активно поддерживали, победили. И Ленсовет в 1990 году стал, как мы его тогда называли - и я согласен с этим определением и сейчас - демократическим. Помню этот день, первый, когда для новых депутатов открылись двери Ленсовета - мы шли по парадной лестнице в джинсах и в свитерах. Люди, называемые "неформалами", стали депутатами Ленсовета, законодательной властью города. Это была фантастическая ситуация. Конечно, это была победа. Но, как сказал мой коллега Владимир Гельман, это была Пиррова победа, которая в последствии имела негативные последствия для самого же общественного движения.

Путч 1991 года. Когда примерно четыре тысячи человек вышли ночью к Мариинскому дворцу. Помню, ходишь там и здороваешься с каждым вторым или третьим. Одни и те же люди. Если имени не знаешь, то лицо точно видел и не раз. После 1991 года произошла вторая институционализация, масштабы которой были уже общероссийские. И для города это было, конечно, существенно - питерские люди ушли в Москву.

С этого времени повсеместно пошел процесс мощной и быстрой институционализации общественных движений. Многие лидеры, активисты попали во власть, стали депутатами или чиновниками в исполнительной власти. И это было плохо. Плохо в том смысле, что сами общественные движения, элиминировались, почти исчезли. То, что появилось сначала как неформальная инициатива, очень быстро попало в структуру власти. Эту быструю институционализацию можно сравнить с тем, что происходит, когда водолаз слишком быстро поднимается со дна на поверхность, с кессонной болезнью.

ГДЕ? ЧТО? КОГДА?

Впрочем, вернемся опять к началу. Мы между собой тогда шутили: в чем главная проблема неформальной организации? В отсутствии помещения. И это была реальная проблема. Поэтому, как правило, все неформальные тусовки, были привязаны к какому-нибудь Дому культуры. По квартирам встречаться к тому времени уже стало невозможным - территории не хватало, ведь на такие встречи приходило иногда 300-400 человек. Клуб "Перестройка", например, собирался в ДК Ленсовета. И ДК Ленсовета, а значит и обком КПСС знали, что в ДК есть клуб "Перестройка". Нам выделяли залы, помещения. Мы проводили там публичные обсуждения, дискуссии.

Понятно что, предоставляя неформалам помещения, власть пыталась воздействовать на их деятельность. Да еще как пыталась. На встречи неформалов всегда приходили какие-нибудь партийные активисты, попросту говоря, агенты, которых подсылал райком КПСС или горком КПСС, или какая-то другая подобная организация, ну и, естественно, КГБ тоже не оставался в стороне. Некоторые из них просто сидели, слушали и фиксировали происходящее, а некоторые довольно активно заявляли о себе. Брали слово на дискуссии, пытались влиять на настроения, на выработку каких-то меморандумов и прочее. Потом, что называется, "под ковром" всегда велись какие-то переговоры: мы вам даем помещение, но просим вас соблюдать определенные рамки.

И, в общем, рамки сначала довольно аккуратно соблюдались. Хотя бывали, конечно, яркие случаи, когда было не до них. Например, 1988 год, письмо Нины Андреевой "Не могу поступаться принципами...". Когда была опубликована эта статья, все решили, что перестройка заканчивается. Наступили две недели тишины. Пока в Москве А. Н. Яковлев организовывал ответ Андреевой, клуб "Перестройка" организовал публичную дискуссию с обсуждением и осуждением этой статьи и сформулировал свой ответ Андреевой, который попал в прессу. Об этом знал весь город. И это был - выход за рамки!

С другой стороны, что они могли сделать? Максимум, это отказать в помещении. Но ситуация была уже такая, что мы бы нашли другое помещение: ДК железнодорожников или ДК пищевиков. У нас появилось намного больше ресурсов. Летом собирались на улице. А как-то в августе 1988 года собрались за городом, в лесу. На эту встречу съехались неформалы со всей страны, человек двести. Ехали на электричке, с конспирацией. А когда приехали на место, там уже стояли милицейские машины и ждали нас. Просто стояли и ждали...

Кроме проблемы с помещением, была еще проблема с оповещением. Невольно получалось, что для того, чтобы участвовать в наших мероприятиях, нужно было обязательно быть уже вхожим в наш круг, потому что иначе о мероприятии узнать было трудно. Хотя, принципиально, все наши встречи были открытыми. Это важная особенность. Исключением, кстати, была та встреча в лесу. Для оповещения мы обычно использовали листочки, отпечатанные на машинке, мол, состоится заседание, и раздавали знакомым, вывешивали в публичных местах. Потом уже мы стали издавать информационный бюллетень.

НАВЕРХ В ЛИФТЕ, ИДУЩЕМ ВНИЗ

Если говорить о роли общественного движения в демократических реформах, то, коротко говоря, оно стало социальным лифтом для очень многих его участников, которые очень быстро вошли в структуры власти. Очень важно, что стали меняться нормы отношений между людьми в публичной сфере. Была некая сложившаяся система норм, очень бюрократизированная, институциональная. Неформалы, когда пришли к власти и также институционализировались, они изменили эту систему норм. И это самый главный результат. Но, надо сказать, что культура - штука очень инерционная и в ней очень редки существенные ценностно-нормативные изменения. Поэтому в целом культура воспроизводства сохранилась. И многие мои коллеги, участники движения, воспроизводят сейчас ту систему норм, против которой они сами когда-то боролись. Исключения редки.

История тех общественных движений закончилась в октябре 1993 года. Наверное, это был финиш. Новых людей уж точно не появилось с тех пор, а те, активисты, которые сформировались тогда, рассредоточились по разным уровням власти. Новых лидеров, сопоставимых по масштабу деятельности с теми, по-моему, в нынешних общественных движениях нет и наше общество находится сейчас в ожидании новых лидеров. Но в то же время, мне кажется, что новая генерация лидеров в среде молодежи уже формируется. Поэтому у меня появился новый исследовательсий проект, участниками и авторами которого стали студенты разных вузов города - психологи, социологи, политологи: Михаил Соколов, Татьяна Голова, Надежда Нартова, Эдуард Загорский, Катя Дмитракова, Лиза Павлова, Саша Година и другие. Анализируя процессы, происходящие в молодежных субкультурах и движениях, мы пытаемся исследовать, то есть лучше понять стратегию и поведение молодежи в сложной современной ситуации в нашем обществе. Несомненно, очень важно исследовать и осмыслить процессы "взрослой" политики, но, думаю, еще важнее попытаться понять, прогнозировать варианты российского будущего, творяшегося в молодежной среде. А понять - значит полюбить.

Пчела #16 (ноябрь-декабрь 1998)