Семидесятые - преодоление страха

Когда говорят "семидесятые", обычно добавляют — "годы застоя". Но для нас эти годы были, напротив, очень плодотворным, бурным, даже в чем-то веселым временем. Говоря "для нас", я имею в виду людей так называемой "второй культуры". Выражение это родилось тогда же, придуманного "перестроечными" журналистами словечка "андеграунд" мы не употребляли.

"Вторая культура" осознала себя как таковую именно в семидесятые. А происходило это на достаточно мрачном фоне, доминантой которого был страх. Был он, конечно, не таким сильным, как в сталинское время, но все-таки был. Помню, что где-то в начале семидесятых слух о том, что меня опубликовали на Западе, совсем меня не обрадовал. Наоборот: возникло что-то вроде мании преследования, я ждал, что затаившийся зверь прыгнет. Потом страх "отпустил", но полностью не исчез, рецидив его был даже в начале "перестройки". В Москве боялись меньше: там было правозащитное движение, там жизнь протекала на виду у иностранных корреспондентов и посольств. Москвичи презрительно называли ленинградские страхи "ленинградской болезнью", но когда у нас появилась "самиздатская" периодика, религиозно-философский семинар и стали проходить подпольные конференции, презрение исчезло, появилось уважение.

В первой половине 70-х неофициальная культура — это "броуново движение молекул". Был "Сайгон", квартирные выставки, круг Коки Кузьминского, круг Давида Дара. Был, наконец, религиозно-философский кружок, собиравшийся у меня на дому (постоянные участники: Кирилл Бутырин, Александр Жидков, Николай Ильин и я). Вот что пишет об этом Евгений Пазухин в статье "Русская религиозная мысль в подполье" (Преображение. — Вып.1, 1992): "Знаменательно, что инициаторами изучения русской религиозной философии начала века выступили прежде всего поэты, прозаики, художники. Так, в начале 70-х гг., на квартире петербургского поэта Сергея Стратановского действовал кружок по изучению русской религиозной философии. В Санкт-Петербурге это был хронологически первый такой кружок. Занятия делились на две части: "официальную" и "деловую". "Официальная" состояла из докладов, "деловая" же, несколько отличаясь от "официальной" по форме, по существу являлась ее органическим продолжением. На стол выставлялись бутылки, закуска, и в несколько более раскованном варианте шло обсуждение проблем, затронутых во время "официальной" части.

К сказанному Пазухиным добавлю, что русской философией мы стали заниматься не сразу, а сначала изучали диалоги Платона. Вскоре мы узнали, что в Ленинграде есть еще один философский кружок — Татьяны Горичевой и Бориса Гройса, с несколько иной, более "западной" ориентацией. Мы познакомились с ними и пригласили к себе, но потом что–то "расклеилось".

Вторая половина 70-х гг. была для "второй культуры" качественно новым этапом. Переломным моментом тут была печально знаменитая "бульдозерная" выставка в сентябре 1974 г. Художники были первыми, кто пробил брешь в стене, литераторы решили пробить другую. Как-то спонтанно возникла идея составить коллективный поэтический сборник и добиваться его издания. Проконсультировались с художниками. Юрий Жарких, один из участников "бульдозерной" выставки, рассказал о "тактике" поведения с властями.

Была образована инициативная группа, занимавшаяся прежде всего отбором текстов: Борис Иванович Иванов, Виктор Кривулин, Кока Кузьминский, Евгений Пазухин, Юлия Вознесенская. Происходило это на ул. Жуковского, в доме 19, на квартире у Юлии Вознесенской. Хотя квартира была коммунальной, соседей Юлии я никогда не видел. Занимала Юлия со своим мужем и сыном две комнаты: в первой — большой, с неоштукатуренной стеной, происходили общие собрания и поэтические вечера, во второй — маленькой, работала инициативная группа. Работы у нее было много и часто "инициативники" засиживались за полночь. Поскольку поэты, особенно "подпольные", народ амбициозный, то часто возникали конфликты, некоторые то забирали стихи из сборника, то опять возвращали. Сборник назвали "Лепта", и инициативная группа составила письмо в Ленинградское отделение ССП с предложением ознакомиться со сборником и рекомендовать его к изданию. "Мы поздравили их со второй литературной действительностью", — сказала об этом Вознесенская. Письмо вызвало в Союзе переполох. Не знали, что делать. Если отвечать, то это значит признать "их" как организацию, а если не отвечать, то что предпринять. Дело спустили на тормозах. В апреле 1975 г. нам было предложено отдать "Лепту" в издательство. "Советский писатель". Чепуров, тогда главный редактор "Совписа" заказал внутреннюю рецензию Майе Борисовой. Неожиданно для него она написала положительный отзыв и высказалась за издание сборника. Тогда "Лепту" отдали на растерзание известному литературному "носорогу" Петру Сазонтовичу Выходцеву. Его разгромная рецензия и стала поводом для отклонения сборника.

Неудача с "Лептой" обернулась в конечном счете победой. Мы поняли, что эту стену пробить невозможно, да и не нужно. И вот тогда-то появилась "самиздатская" периодика: журналы "37" и "Часы", а впоследствии, уже в 80-е, — "Обводный канал". Об этом уже достаточно много писали, поэтому расскажу о другом, о религиозно-философском семинаре, действовавшем в Ленинграде с осени 1975 г. по 1980 г. Идея семинара родилась в моих разговорах с Татьяной Горичевой. Первое его занятие было на Охте, на квартире Марины Недробовой, но очень скоро семинар прочно поселился на Курляндской, 20, в квартире 37, где жили тогда только что поженившиеся Кривулин и Горичева. Квартира 37 находилась во дворе, на первом этаже, кажется, это была чья-то мастерская. От номера этой квартиры и получил название журнал "37". Занятия семинара происходили раз в две недели, по пятницам, причем они были открытыми: каждый, кто о них знал, мог на них прийти. Эта открытость, отсутствие конспирации, тоже было новым необычным явлением в атмосфере всеобщей запуганности. Не знаю, действовала ли "прослушка", но, думаю, в ней не было нужды: заслать осведомителя было и проще, и дешевле.

Семинар поначалу имел просветительский характер. Решили начать с "азов" и изучать христианство первых веков и Отцов Церкви. Читались доклады о гностиках, о Тертулиане, об Оригене и Василии Великом. Нередко богословские тонкости вызывали отрицательную реакцию. Помню, как ныне покойный художник Исачев кричал после доклада Кривулина (кажется, об Оригене), что все умствования ни к чему, поскольку Христос сказал: "Будьте, как дети".

Татьяна Горичева, единственный профессиональный философ в нашей среде, делала доклады о "диалектической теологии", К. Барте и П. Тиллихе, о С. Кьеркегоре, М. Хайдеггере. Тогда она была еще далека от православия и Церкви. Вспоминается такая деталь. Она собиралась проводить очередной семинар в Страстную Пятницу и только гостивший тогда в Ленинграде. о. Сергий Желудков отговорил ее от этого.

Семинар постепенно трансформировался из просветительского в проблемный. В 1976 г. состоялись две конференции: "Христианство и этика" и "Христианство и гуманизм". Недавно я перечитал в сохранившемся у меня экземпляре "37" материалы второй из этих конференций, перечитал и подумал: как все это интересно. И какой контраст с проходившими тогда "разрешенными" дискуссиями типа "Классика и мы" в ЦДЛ.

Было и то, что по-научному называется "межконфессиональным диалогом".

На семинар приходили кришнаиты, баптисты, иудаисты. Иудаист Пеккер выступал на конференции "Христианство и гуманизм" с докладом об отношении иудейской религии к гуманизму. Помню также доклад о хасидизме какого-то молодого неофита. Доклад этот проходил уже не на Курляндской, а на ул. Войнова, у Вячеслава Долинина. Хасид, желая продолжить общение, пригласил нескольких слушателей (в том числе и меня) на "шаббат" — поговорить о соотношении иудаизма и христианства.

Что еще было?... Выставки: "разрешенные" и квартирные, квартирные чтения, даже конференция по "второй" культуре. Проходила она на Монетной улице, в квартире Алисы Алонсо и была так хорошо законспирирована, что власти узнали о ней месяц спустя из сообщений эмигрантской прессы. Потом, когда образовался "Клуб-81", такие конференции, уже "под шапкой" клуба, стали проходить ежегодно.

Недавно по своим уныло-бытовым делам я проходил по Курляндской улице и зашел во двор дома 20. В квартире 37 живут другие люди. Нет уже и вывески клуба ДОСААФ, висевшей рядом. Я вспомнил участников событий тех лет. Кто-то из них сейчас живет в Германии, кто-то в Америке, кто-то в Израиле. Но и в Петербурге осталось немало. Я благодарен этим людям. Они создавали среду, в которой тогда можно было жить.

Пчела #12 (1998)