Семидесятые: трудное утро после шумного праздника

В истории неофициальной литературы конец 60-х годов стал своеобразным переходным периодом, рубежом эпох. Заметим, что история андеграунда пока что не написана, существуют лишь некие периодизации и хроники, созданные самими участниками художественного процесса, и живые свидетельства очевидцев. На их основе и выстраиваются современные представления о том, откуда, куда и как шла независимая литература и с кем ей было по пути. При этом мифы и стереотипы в Москве и Питере существенно отличны, хотя этот рубеж фиксируется и там, и там.

В предлагаемой вниманию читателя заметке делается попытка сформулировать основные характерные особенности этой "смены декораций", обильно используя в качестве подтверждения цитаты из еще не написанной истории.

Московский андеграунд был, по–видимому, значительно более политизирован, чем ленинградский. Во всяком случае, решающим моментом для изменения художественной ситуации в столице стал 1968 год — ввод советских войск в Чехословакию.

"История изменила свой ход вопреки круглым датам. Слом десятилетий произошел в 68-м: не столько из-за студенческих волнений, сколько после пражских событий" (Лев Рубинштейн, поэт, публицист и один из лидеров московского концептуализма).

"До определенного момента мы были просто поэтами и писателями. А в 68-м, когда танки вошли в Прагу, мы стали неофициальной литературой. Меня прокатили на приеме в Союз писателей после того, как я привел в лито Дома литераторов смогистов и организовал выставку "билютинцев" (Генрих Сапгир, поэт лианозовской школы).

Начиная с этого времени, ранее сплоченная и не выступавшая в оппозиции официозу художественная среда дробится на группировки и начинает обособленное существование. Понятия "андеграунд" пока что не существует. Впрочем, о неофициальном искусстве речь шла и ранее.

"Шестидесятые — были осуществлением и реализацией неофициального искусства на волне хрущевских реформ. При этом сохранялась иллюзия, что неофициальное искусство скоро станет официальным и государственным. В конце концов, все это строилось на вере в хороший социализм" (Дмитрий А. Пригов, поэт, художник, один из ведущих московских концептуалистов).

Десятилетие, прервавшееся раньше времени, оставило в Москве самые светлые воспоминания.

"В шестидесятые что-то всех сплачивало. Мы все были разные, но всегда вместе и заодно. Это была праздничная пора" (Владимир Алейников поэт, один из инициаторов группы СМОГ).

"Для шестидесятых характерно смешение пристрастий в искусстве, быстрая смена увлечений, спокойное сосуществование. Например, в одной компании могли спокойно уживаться абстракционист, сюрреалист, футурист, неосупрематист, импрессионист. Все, что было незнакомо, считалось одинаково достаточным и авангардным. Авангардность все и объединяла, это был социо-культурный тренд, который и объединял художественную среду" (Дмитрий А. Пригов).

"Шестидесятые были праздником. Все были открыты, не было никакой замкнутости. Кибернетика, генетика, авангард, анекдоты рекой, капустники, поездки вместе загород и вообще. Но к 70-м все закисло, и появилось полное ощущение безысходности"(Вячеслав Колейчук, художник-кинетист, участник группы "Движение", лидер группы "Мир").

Пятилетка художественной утопии завершилась. Вместо проекта светлого будущего на горизонте замаячила перспектива партизанской войны. К началу следующего десятилетия ранее неофициальная литература постепенно становится подпольной.

"Подпольность, андеграундность и появились как раз тогда, когда исчезла всякая надежда стать официальной литературой, официальной культурой, когда определилась социальная позиция отторжения. Коллективный не-официоз вышел из отторжения от власти и общества в конце шестидесятых и далее занял дистанцированную, отстраненную позицию" (Лев Рубинштейн).

"На рубеже шестидесятых и семидесятых как-то само собой все стало называться по-разному. Все размежевались. Писатели разбились на отдельные группировки. Художники поделились на две основных компании — "художников Малой Грузинской" и "Горком графиков", где был сильный уклон в сюрреализм" (Дмитрий А. Пригов).

Таким образом, после 1968 года московская неофициальная литература полностью изменяет свое социальное положение, став своеобразным движением сопротивления, раздробленным на отдельные группировки. Начинается история собственно андеграунда. Приблизительно с 1974 года учащаются отъезды за границу. Вскоре эмиграция в художественной среде становится привычной.

В Ленинграде все происходило несколько иначе. Например, желающие покинуть родину обычно сначала перебирались в Москву, и уже оттуда занимались хлопотами, связанными с отъездом. Помимо всего прочего, ленинградская богема реже соотносила свое существование с политическими событиями или же делала акценты иные, чем в Москве. Так, по мнению Виктора Кривулина, в это время для его круга гораздо важнее ввода советских танков в Прагу были студенческие волнения во Франции.

Рубеж десятилетий в Ленинграде обычно отмечается прежде всего как существенный момент в истории литературы. С одной стороны, об этом говорят первые попытки исторического осмысления неофициальной культуры: "Антология новейшей поэзии У Голубой Лагуны" Григория Ковалева и Константина Кузьминского, работа над которой началась в середине семидесятых, и статья А. Каломирова (псевдоним Виктора Кривулина) "Двадцать лет новейшей русской поэзии" (1979). В них граница десятилетий предстает вехой в истории литературного процесса. На смену шестидесятым — подготовительному этапу, во время которого формируются литературная среда, поэтика абсурда, делаются попытки организовывать литературные группы, приходит период расцвета поэзии и прозы андеграунда. Тогда же постепенно входит в обиход само понятие "андеграунда" и возникает потребность в написании его истории.

С другой стороны, существуют косвенные свидетельства. Как правило, в них ушедшая эпоха оценивается задним числом. В совокупности они представляют рубеж десятилетий как коллективный миф о переходном периоде. Конец шестидесятых разделяет на два периода — "Книгу Тапир" (1963-1969) и "Книгу Трава" (1970-1985) — творчество Владимира Эрля. Его соратник по группе Хеленукты подытоживает поэтические труды 1963-1969 годов, выпуская машинописный сборник "TEПOXnT", машинописное издательство Владимира Эрля "Польза" реорганизуется и переименовывается в "Палату мер и весов". В кофейной на Малой Садовой снимается кофеварочный аппарат, и посещавшие ее поэты и художники перебираются поближе к "Сайгону" и другим "светским" местам. Завершают свою деятельность завсегдатаи Малой Садовой — Хеленукты.

При этом воспоминания о шестидесятых в Ленинграде куда менее светлые, чем в Москве.

"Это было время тупое, замороженное. Я не замечал никакой оттепели, лишь неизменное отсутствие необходимого. Наша ирония в какой-то мере была социальным откликом на тупость реакции, на "совейское" (Александр Миронов — поэт, участник группы Хеленукты).

"В конце концов в 64-м пришел Брежнев. Изменения были очевидные. Вольготности стало меньше, а цензуры больше. А там уже суд над Бродским, процесс Синявского и Даниэля. Отсюда и ожесточение" (Николай Беляк, режиссер).

"Шестидесятые — это жесткое время, в них мало романтики. Сами шестидесятники — не художники, а социальные люди. Андеграунд не разделял их подъема, идей оттепели" (Виктор Кривулин, поэт и публицист).

"В те годы я был молод, но я быстро вошел в культурную и политическую жизнь. Уже в 65-м все стало ясно — дело Синявского и Даниэля. Тогда я начал учиться в московской консерватории, но вскоре вернулся в Ленинград. Далее - "шестидневная война" в 67-м и Прага 68-го. Для меня вопрос эмиграции встал очень рано, и несколько лет спустя, едва появилась возможность, я уехал" (Леонид Гиршович, музыкант и писатель).

"В шестидесятых доставала "упертость". Все вокруг долдонили одно и то же, словно сговорились. Поэтому работать было просто невозможно. Диссидентством еще не пахло. И, в общем-то, время было не агрессивное, спокойное и вполне себе доброе" (Виктор Немтинов, поэт, участник группы Хеленукты, ныне издатель).

Самые крайние оценки шестидесятых в Ленинграде довольно негативны. Здесь художественная среда намного решительнее отстранялась от окружающего общества, категорически не разделяла общих настроений и, по сути дела, заведомо находилась в социальной оппозиции "положению вещей". Соответственно, рубеж десятилетий расценивался не как социальный или политический факт, поскольку в этом отношении для ленинградского андеграунда особенных изменений не произошло. Изменения были скорее в самой художественной среде.

"Мне кажется, что между шестидесятыми и семидесятыми разница в том, что шестидесятые были десятилетием поэтов, а семидесятые — десятилетием художников" (Анатолий Белкин, художник).

В Ленинграде обособленность неофициального искусства лишь усугублялась, но очевидных качественных изменений не наблюдалось. В столице, напротив, семидесятые годы стали своего рода трудным утром после шумного праздника, временем разочарований в утопических идеалах и крушений несбыточных надежд. По крайней мере, это мнение складывается из свидетельств и суждений тех, кто был активным участником художественных событий того времени. Рубеж десятилетий представлен как переходный момент в истории литературы — с известной спецификой в Москве и Ленинграде — исходя из поздних представлений самих современников. Возможно, дело обстояло иначе. Но в любом случае это фрагмент истории той культуры, которую будут определять как "неофициальную" или "независимую".

Материал подготовлен при поддержке Института "Открытое Общество".

Пчела #12 (1998)