ТАРЗАН в своем Отечестве

Валентин Тихоненко

Валентин Тихоненко родился в 1930 году в Ленинграде, в семье квалифицированного рабочего; вскоре после рождения сына отца репрессировали. Выживший в блокаду, Тихоненко, как и многие тысячи советских подростков, в конце войны оказывается на так называемых "сельхозработах", то есть на работах по разминированию пригородных полей "в живую".

Одну мину Валентин Тихоненко невольно обезвредил, при этом потерял руку, был сильно контужен. Участь молодому инвалиду была уготована безрадостная - безработица, микроскопическая пенсия... Вывезла сверхмощная, драгоценной пробы, внутренняя ярость: Тихоненко работает в геологических экспедициях, охотится, занимается велосипедным спортом, гоняет по городу на мотоцикле, которых на сегодняшний день уже сменил 39 штук.

В середине 50-х Тихоненко - стиляга номер один на Невском проспекте - этой главной сцене тогдашнего неформального Ленинграда. Валентин Андреевич - патриарх цеха ленинградских фарцовщиков, которые до самого недавнего времени одевали и обували половину города. Да что говорить, Валентин Тихоненко первым в Питере надел американские джинсы...

"Пчела": Когда и как вы стали стилягой?

Валентин Тихоненко: Это началось давно, в 1954 году, когда после газетной статьи я не захотел стричься. А чего там было стричь? Вы фотографию видели, у меня была красивая прическа, зачем мне было ее стричь? Так вот меня спровоцировали на драку. Я помню человека, которого звали Исмаил Оглы Семенов; он налетел на меня в публичном месте и ударил меня по голове здоровенной ветчинной колбасой, я свалил его ударом ноги в пах, он якобы попал в больницу, в чем я очень сильно сомневаюсь. Суд был на улице Восстания, д. 2, и прокурор сказал, он, кстати, никакого обвинения не произносил, он просто сказал: "Вы посмотрите, как он выглядит, товарищ председатель, обратите внимание на его прическу! Знаете, как она называется? "Что хочу, то и делаю". Я говорю: "Я согласен, у меня волосы послушные: как зачешу, так и лежат". Судили меня осенью. Осудили на трудовые исправительные работы, а весной все отменили. Какие работы, я же инвалид.

Я должен был каждые десять дней приходить на Литейный, 4. Там было бюро исправительных работ, и писать объяснение, почему до сих пор не устроился на работу. Если не напишу объяснения, то меня могли посадить, поэтому я аккуратно ходил и писал, что не смог пока устроиться. Потом им это все надоело, и они послали меня на завод, там, говорят, нужны весовщики, гири переставлять на специальных весах. Но я отказался. "Гири, - спрашиваю, - ваши?" - "Наши". - "Ну, так вы сами и взвешивайте".

"Пчела": С чего началась фарцовка в Ленинграде?

В.Т.: Все началось как гон борзых по зайцу - иностранцы поехали. Наше правительство сказало - можно общаться, иностранцы сами стали предлагать. Это было похоже на гуманитарную помощь, они продавали все за копейки, - видели, что город голый. Но они не были благотворители - они везли вещи, чтобы оплатить свою поездку. А стоило у нас все дешево - самому завзятому обжоре на сто рублей не выпить и не съесть.

Я тогда поступил в Горный институт на заочное отделение, но мне платили такую стипендию, что я не мог на нее жить и пришлось институт оставить. Димка Блюмбаум (он потом трагически погиб в Америке) наблюдал, что мне жрать нечего и быстро меня научил говорить по-фински. Говорит: Валя, ты давай с финнами, не надо с русскими, за ними особенно следят. Дал мне перечень слов, которые нужны - цифры, названия вещей, как договориться о встрече, что я хочу купить или продать у иностранца. Я занялся делом, делал деньги. А пищу для ума получал в Публике.

Это не был бизнес, это был спектакль одного актера, в котором сценарий, режиссура и динамика сцены принадлежала лично мне. Поток иностранцев - наша костюмерная. Я с ними договаривался, приходил к ним завтракать. Иностранцы меня не боялись, я приду в номер люкс "Европейской", и там всегда кто-то говорит по-русски. Они угощали диковинным, чего мы не видели, например, такой тюбик, как из-под литола, а в нем икра.

"Пчела": Как простые люди относились к фарцовщикам?

В.Т.: Относились с восхищением. Вот вас интересует как происходил сбыт товара - не было никакого сбыта… В мое время фарцовщиков было три десятка. Я с ними не дружил, но я ими восхищался так же, как они восхищались каждым из нас. Мы били отборные ребята из Ленинграда, реактивные, быстрого ума, с жаждой познания и желанием вырваться на свободу.

"Пчела": Как вы отличали иностранца от советского гражданина?

В.Т.: Отличить иностранца очень просто, - в его глазах нет следов прожитой жизни. Это люди, к которым так и тянет. Иностранцы были соответствующе одеты, они вели себя по-другому, улыбка доброжелательная, словом, их было видно за три версты. Вот сейчас с вами подойдем к финскому автобусу и я скажу: "Хэве пейве!" И весь автобус ответит: "Пейве-пейве", то есть добрый день. То, чем мы занимались, не было спекуляцией, - ведь спекуляция предполагает несколько экземпляров каждой вещи. Ну, надевал я на себя костюм, потом в нем ходил…

"Пчела": Существовал ли в те годы рэкет, "наезды"?

В.Т.: В нынешнем понимании рэкета не было. И "наездов" не было, потому что ни у кого не было автомобилей. Не то что "Мерседес", но и 401-й "Москвич" был редкостью. Были набеги пеших комсомольцев, которые избивали ногами. Комсомольцы - они могли избить на улице, увидев с иностранцем. Они следили, чтобы хоругвь не была поругана, хотя тоже хотели шмоток. И отбирали их у нас.

Меня, например, комсомольцы избивали в Мраморном зале вшестером, были ногами, хотели пальто отнять. Спас меня военный - говорит: "Я вас сейчас перестреляю, вы же инвалида бьете!" А потом он мне сказал, провожая на такси, что это инструктора горкома из Смольного. Это было осенью 1954 года, они меня узнали по газете - вот, мол, тот, который прическу не сбрил.

"Пчела": Как складывались отношения фарцовщиков с карательными органами?

В.Т.: Милиция нас не ловила, а скорее тонизировала. Полковник Долинский - настоящий офицер разведки, к нам относился как к детям расшалившимся, так, поглядывал. Как-то раз ко мне подошли двое, говорят: "Валентин Андреевич, не беспокойтесь, мы Вас не арестовываем, просто полковник Долинский попросил, чтобы мы Вас проводили к нему. Только ради бога не беспокойтесь". Привели меня в Русский музей, там огромный зал, в котором гебешная гужовка была. Долинский мне говорит: "Ты не переживай, у меня свое дело есть, знаю, чем вы все занимаетесь, хочу просто поговорить. Ты красивые вещи любишь?" Я говорю: "Да". "И я люблю. Вот, говорят, у тебя самые красивые часы в Ленинграде". А у меня были самые красивые часы в Ленинграде. Назывались они "Атлантик", 21 камень, на великолепном браслете из нержавеющей стали и был на циферблате черный круг, что было модно и красиво смотрелось. Уникальная вещь. Он говорит: "Продай мне часы". Я говорю: "Пожалуйста, продам". Он говорит: "Даю две тысячи рублей". "Да упаси бог!" "А за сколько?" "375 рублей". Но он фронт прошел, что я его буду обдирать. Но он полчаса упрашивал: "Ну, возьми хоть полторы! Это же твоя работа, что-то получать я этого. Я говорю - да черт с ней, с работой, возьмите, найду я себе часы".

Чтобы вы не думали, что я ангел, я вам скажу, что у меня к этому времени были уже другие часы, еще более роскошные, с толстым золотым покрытием, браслет был шикарный и с будильником. Когда я кому-то их показывал, это был эффект! А Долинскому я отдал часы за 375 рублей. Что он отобрать не мог у меня? Он же за узкие брюки никого не бил. Полковник Гаврила Аверьянов тоже нас ловил, но он искал контрабанду. А у нас какая контрабанда? Валюты не было, она иностранцам была не нужна, им рубли были нужны, рассчитаться за ужин в ресторане, который повторяю, стоил дешево. Я всю жизнь клял КГБ, но кого? Идеологический отдел. А там-то, на фарцовке, были настоящие ребята. Так что органы нас не карали, - они бы с удовольствием у нас покупали. Там, где вам кажется (и нам казалось), был риск - милиция или КГБ - риска не было, хотя напакостить могли.

"Пчела": Приходилось ли давать взятки милиции или тем же гэбешникам?

В.Т.: Да ментам в голову не приходило взятки брать. И ни одному гэбешнику.

"Пчела": Говорят, вы здорово одевались тогда.

В.Т.: Я был модный человек номер один. Однажды я купил швейцарское пальто, оно мне было нужно для рекламного броска, так как у меня не было тогда автомобиля. Это было роскошное швейцарское пальто, мне потом один иностранец сказал, что и в Швейцарии я был бы стиляга, а здесь - просто сожгу всех. Я ходил в американском "стетсоне", все по цвету, пальто голубое, до колен. Вот в 1957 году тот костюм, который на фотографии, уже истрепался. Вы думаете, у меня был гардероб? Не было гардероба, хотя одевался я хорошо. Это сейчас хорошо, а тогда ни транспорта, ничего. Попал под дождь и конец костюму. А платить две тысячи за костюм откуда? Был я модный, но рваный в хлам. И вдруг потоком появляются люди - на автобусах, из поездов… И все с сумками. И прямо на улице показывают: будешь брать? Ну, почему же не взять, если человек сам предлагает? Цены были копеечные. Тут же чего-то взял, тут же одел. Я понимал - носить что-то слишком модное рискованно, комсомольцы отнимут и выходил из дому в самом, что ни наесть дрянном, а потом переодевался. Если мне что-то надо было, я подходил к тому, кто моего размера. Приматом деятельности был спектакль, во-вторых, - нищета, в которой мы жили, и иностранцы сами предлагали. Это было удивительно, - отдавали за копейки. Мы брали, надевали на себя, а носить-то не давали, - срывали прямо, бери, сколько хочешь. Люди-то еще не оделись после войны, носили стандартные шевиотовые пальто, сшитые как сундук. Жорж Фридман справедливо говорит: "Мне осточертели ватники". В ватниках люди ходили. Пришел в театр - ватник снял.

За один костюм какой-то ну 100-200 рублей я давал при стоимости в полторы - две тысячи. Бывали простенькие, но очень красивые костюмы, все были чисто шерстяные. В те времена хорошим материалом считалась чистая шерсть, 100-процентная, хорошего цвета. Костюмы были со вкусом, не было диких цветов, как комсомольцы писали. Были у меня плащи, шуба у меня была, английское пальто ратиновое… А эти писали - "попугайское". Разве в Англии делают попугайское?

Как одевались? Вот Жора Фридман [*], например, у него мать была очень культурная женщина, добрая, хорошая, такая домовитая, она очень хорошо шила. Все его костюмы, совершенно роскошные, я считаю, что он был стиляга номер один,- это мама ему шила, ему надо было только материал купить. Кстати, вспомнил, как назывался самый роскошный материал, это был английский пунтон(?), это была вообще мечта всех идиотов. А материал покупали в комиссионках, но он безумно дорого стоил, отрез на костюм стоил, кажется, около 2000 рублей, драп-веллюр на пальто стоил 800 рублей метр, а этот где-то 700-800...На костюм надо было около трех метров, а еще подкладка, туда ведь нельзя сатин поставить, нужен был натуральный шелк, хороший такой, с металлическим отблеском.

Люди были загнаны в тупик, они не могли купить себе красивую вещь, а ведь человек с эстетическим развитием, он хочет одеваться как-то, как в вашем кино или как в нашем, неважно, люди всегда откуда-то черпают представления. Я, например, могу честно сказать, был после войны такой трофейный фильм "Облава", там был американский разведчик, заброшенный в ряды гестапо. Конечно, он был изумительно обаятельный парень, так вот моя фотография (в шляпе) - это его стиль, я с него все срисовал сразу же. Ну, зачем мне нужна была эта кепочка "восьмиклинка" с кнопкой или этот ватник, то есть все, что люди носили. Ведь после войны нищета была, разруха, карточки ведь были промтоварные. Никто ничего не шил, я с 1943 г. работал монтером на фабрике головных уборов, так она никаких головных уборов не шила, она шила гимнастерки и шапки военные.

"Пчела": Статья в "Смене" вас сильно напугала?

В.Т.: Страшно не стало, стало азартно. Я тогда учился в Индустриальном техникуме на улице Толмачева. Там был геофизик, Валентин Васильевич. Он прямо на занятии сказал: "Тихоненко, у вас политические конфликты, учтите, плохо будет. А сегодня я ставлю вам два". Не вызывая, не спрашивая. Собраний никаких не было, уволили приказом в связи со статьей в газете и неуспеваемостью.

Но не все так себя вели. Вот англичанка сказала: "Лучше бы вы прическу укоротили". Как это так - укоротили, потерялся бы весь шарм! Но на башку я что-то одевал, чтобы скрыть прическу, был у меня "стетсон" фирменный.

Я об этой периоде жизни вспоминаю с восхищением. Фарцовщики, я думаю, были самые яркие ребята в городе. Никто не хулиганил, не было ни одной кражи, пока мы там были. Иностранцы-то ничего не понимали в советских деньгах, честно рассчитывались. Это потом я узнал, что в 70-е пошла валюта валом. Тогда в Военно-медицинской Академии был установлен специальный пункт наблюдения за гостиницей "Ленинград", потому что валюта пошла валом. Помню, был слух, что кого-то посадили, что парень слишком много купил. Но про него говорили, что он связан был с Комитетом, а вместо того, чтобы помогать им, что-то валом валил.

"Пчела": Вы много зарабатывали?

В.Т.: Больших денег у меня не было. Была прекрасная башка, которая помогала привести в гармонию эту костюмерную и конъюнктуру спроса очень узкого круга моих знакомых, которых я всех прекрасно одел. Я помногу-то не покупал. Я уносил то, что я мог унести на себе.

"Пчела": А как вы жили так сказать за кулисами, вне Невского проспекта? Какие люди вас окружали?

В.Т.: Я всю жизнь прожил в коммуналке на "собке" (дом на улице Некрасова - прим. ред.). Всю жизнь прожил в этом доме. Какие люди там жили! В 1942 году, когда я упал в обморок от голода, человек, который на следующий день умер, принес мне свой довесочек. Не от этого довесочка я встал, а от теплоты. А хлеб-то был гнусный, целлюлоза была наполовину, с неба кожа слезала лохмотьями от кислотности. Во время войны такого сволочизма как сейчас не было.

"Пчела": Не было ли у вас чувства белой вороны?

В.Т.: Белыми воронами были комсомольцы. На чем они проиграли, комсомольцы? Они не воевали, а люди-то воевали. И видели, как на Западе живут. Сразу после войны одевались в трофейные вещи, кстати. У меня денег тогда не было, я носил из подарков американских, шикарные, например, были брюки, в такую полоску туманно-серебристо-белую. Интересные были штаны.

Мы не имели дело с валютой, нам некуда было ее деть, и иностранцам не выгодно было ее нам продавать. И мы ребята-то были грамотные. Мы статью знали - от 7 лет и до 15. Сто долларов - уже особо крупный масштаб, получали пятнашку. Я перестал этим заниматься, когда появилось воровство, пошла грязь. Помните, как с Клондайком - туда первыми приехали отборные парни, а потом поехала мразь, которая не умела мыть золото.

"Пчела": Шла ли фарцовка рядом с обычным криминалом?

В.Т.: Нет, обычный криминал сидел в тюрьме, там, где ему и следовало сидеть. В лагере, на нарах. Воры, бандиты, те, кто мешали жить. Было две амнистии, да, полилась кровь рекой. Прямо на вокзале брались за ножи, но их быстро убрали. А все фарцовщики были талантливые люди, все учились где-то.

Время-то не такое чистое, время всегда одинаковое. Но для подлости на той ниве, на которой мы были, не было места. И конкуренции не было, - был сплошной поток иностранцев, а нас было 30 человек. А пришел в фарцовку самое раннее осенью 1956 года, а ушел где-то в 1958 году. Я помню, потому что сильно играл тогда и покупал лотерейные билеты пачками. И однажды выиграл сразу два тяжелых мотоцикла. К иностранцам я тогда утратил интерес, я стал кататься на мотоцикле, кстати, без прав. Права я получил в 1959, и еще некоторое время занимался фарцовкой, - шмотки порвались.

Я как-то раз купил вещей на 22 тысячи, целый чемодан, это были большие деньги. При выходе из "Европы" меня увидел полковник Гаврила Федорович Емельянов, очень достойный человек, начальник отдела по борьбе с контрабандой и нарушениями валютных операций. Я его очень уважал, не потому, что он как-то специально ко мне относился, нет, он меня всегда арестовывал, чтобы проверить.

Кстати, интересная ложь была, с одной стороны у нас наступила разрядка, иностранцев стали пускать, с ними уже можно было общаться, в гостинице спрашивали только, к кому ты идешь, а потом, при выходе, арестовывали и обыскивали. Так вот, я и говорю финну, что меня сейчас арестуют, и пусть он тащит этот чемодан сам, идет сзади и на меня не смотрит. Ну, он сам мне говорит по-фински: "Скорее, скорее…", взял чемодан и потащил. Я знал немного финский, да тут и знать-то было нечего, названия вещей, числительные, да уметь договориться, когда и где встретиться.

Ну вот, меня арестовывают, и Гаврила чувствует, что кто-то за мной "слона тащит", то есть шмотки, и вот он меня не отпускает. Так мы весь день ходили до вечера, в Русский музей сходили, там кабинет был гебешный…Аверьянов даже кличку мне дал - "акула".

Эх, жрать-то было нечего, потому я этим и занимался. И вот, значит, этот финн, который приехал всего на три дня, чтобы посмотреть Ленинград, походить по ресторанам, он ведь не знал, куда меня увели. Да бросил бы он к чертовой матери этот чемодан. Так нет, он все эти три дня бегал по Невскому и, не зная русского языка, по-фински спрашивал: "Где этот мальчик?" Потом он меня нашел все-таки и чемодан отдал.

Но к 1961 я полностью от фарцовки отошел. Это уже не был элитарный спорт, пошла волна народу, пошел обман. А я думаю, что детей обманывать нельзя.

"Пчела": Как ели на улице? Были ли места, куда можно было просто зайти и перекусить?

В.Т.: Давайте вспомним вот что: была такая сосисочная "Зеркальная" (правая сторона Невского около Московского вокзала), это была отличная столовая с большим ассортиментом, но ведь деньги нужны были. Я считаю, что там было дешево, но, когда я учился в Горном институте, у меня не было денег, чтобы туда ходить. Да и никто почти не ходил, столовые были почти пустыми.

Напротив, в том доме, который треснул, когда метро строили, там сейчас "Чай-кофе", так вот там наверху, я помню, играл пианист. Рояль там стоял и просто ходил пьяница играть бесплатно. Но это был такой пьяница, которого хотелось обнять, согреть и сказать ему: "Старик, я люблю тебя...", потому что он приходил и бесплатно играл изумительные вещи. Там были замечательнейшие шашлыки. На огромной тарелке вам подавали 360 гр. готового продукта, 5 р. 60 коп. все стоило, там был лимон, там были каперсы, там был пассированный лук, там черт в ступе был, ну все, что хотите, огурчики... Можно было съесть это блюдо и сыт.

Еще были, например, изумительная ботвинья с холодной осетриной и поросенок с гречневой кашей в ресторане "Москва" на втором этаже. Продавалось за халяву: ботвинья стоила 11 рублей, так это же, понимаете, там был кусок осетрины, величиной с ваш диктофон, и сама ботвинья из свежей молоденькой свеклы. Если вы хотели шашлык получить, так вам подавали любой шашлык в "Восточном" (Кавказском) ресторане.

"Пчела": Кто ходил в рестораны?

В.Т.: Я знаю, кто ходил в "Асторию" и "Европу". Ну, ходила элита - актеры ходили каждый день, все они пьяницы были, ходили туда стиляги, которые могли себе это позволить, ходили туда командировочные всякие. Я предполагаю, что могли ходить респектабельные советские служащие, например, из Горисполкома. Хочу сказать, что все очень было дешево: вот для того, чтобы одному нормальному человеку, который не обжора там какой-нибудь, чего можно было взять на тридцатку в "Астории"? Можно было взять вазочку кетовой икры, это полстакана икры, это стоило 2 р. 70 коп. Столько же стоила вазочка белых грибов, причем каких белых, каждый, как на токарном станочке выточен, это же "Астория"...

Кстати, каждый день недалеко от меня сидел индус, кто уж он там был консул, посол, не знаю. Очень интересный человек, подчеркнуто необычный человек, как по линеечке весь, как будто его из бумаги вырезали острыми ножницами, само изящество, элегантность. Какие-то брильянты где-то там торчали, в какой-то брошке что ли... Здоровый какой-то камень у него был, не помню сейчас, не то красный, не то зеленый. Очень внешне интересный человек, и манеры такие хорошие.

Но я вам еще не все перечислил. Значит за этим следовал, допустим, ростбиф по-английски - это великолепная вырезка, зеленый горошек, картошечка, огурчик. Гарнир можно было заказывать, маслинок там, карнишончиков...

"Пчела": А на чай давали?

В.Т.: Вы знаете, я даже помню сколько. Я давал червонец. Это были хорошие деньги. Надо сказать, что официант того стоил, он был очень вежливый, очень внимательный, знаете, почти как родного тебя обслуживал, он спрашивал внимательно, он говорил, что сейчас вот только что приготовили, сейчас вот прямо с плиты принесу, корочка румяная...

"Пчела": А пили что?

В.Т.: Я пил чисто ритуально. Если водочки - то сто грамм, не больше. Шампанского, правда, брал бутылку. Она стоила, кажется, три рубля.

"Пчела": А женщины в ресторанах бывали?

В.Т.: Да, но женщина в ресторан никогда не приходила одна. И никакой вульгарности, никаких ляжек, торчащих из-под короткой юбки. Это было как-то красиво и немного наивно, инфантильно. Все играли какую-то роль, роль "приличных людей", никто не хотел быть крестьянином… Но это же хорошо, правда? Драки, конечно, были, но мальчишеские драки, не подлые. Драки были в ответ на хамство. Бандиты в рестораны не ходили, в рестораны ходили приличные люди.

Девушек одних по-моему, даже не пускали. Метрдотель проститутку бы не пустил, он пустил бы даму. Нет, проститутки, наверное, были, но не в ресторане. Я не помню в ресторане дамы вульгарного поведения, да и вообще люди не вели себя вульгарно. Это хорошая сторона сталинского времени - люди вели себя сдержано.

"Пчела": Были ли женщины стиляги?

В.Т.: Были, но мало. Конечно, женщины всегда стремились как-то приодеться. Знаете, к девушкам мы относились очень красиво. Если мы приглашали ее в кино, то потом провожали до дома, целовали на прощание ручку, и никаких там штучек в парадных.

"Пчела": А в кино ходили?

В.Т.: О, конечно, конечно. Знаете, как ходили в кино? Когда приходил какой-нибудь американский фильм, то первомайская демонстрация была ничто по сравнению с очередью за билетами на этот фильм. Помню тогда на "Багдадского вора" или "Королевских пиратов", нищий мальчишка ходил, по сто рублей предлагал за билет, а это были большие деньги. Причем как-то так получалось, что в центре кинозала собирались те, кто ходил по Невскому, в "Асторию". Таких было, кстати, немного, человек сто, наверное.

"Пчела": Из каких слоев населения происходили стиляги?

В.Т.: Мой отец был высоко квалифицированный рабочий, он был наладчик. А остальным-то что косточки мыть, они уже умерли давно. Отца своего я очень любил, но видел за всю свою жизнь один месяц. Его арестовали, когда мне было всего два с половиной года, была, помню, конфискация всего имущества. Эти, которые пришли в шапках с умоотводами, у них ума хватило - сгребли в мешок мои игрушки нищенские, у меня были кубики, мячик и кролик плюшевый.

"Пчела": Какие были заработки у среднего советского человека в то время?

В.Т.: Тогда продавщица гастронома получала 300 р., это деньги еще до 1961 года, дворник получал 600, верхом благополучия инженера было 1200 рублей.

"Пчела": Не припомните, что творилось на дорогах в городе в то время?

В.Т.: Дороги в городе были пустыми. Ездили по улицам такие такси "ДКВ" (дерево, клей, вода), такие деревянные трофейные немецкие машинки, но они в городе только бегали и мало их очень было, город был пустой. Такси стоило рубль за километр.

"Пчела": А как питался простой советский человек?

В.Т.: Как ели? Варили четырехлитровую кастрюлю супу, 300 гр. мяса и 3 кг картошки, и наворачивали с хлебом эту гадость. Была такая соленая рыба зубатка, была очень дешевая соленая треска и картошка, которая стоила копейки.

Движение стиляг, фарцовка - это был поиск иного подхода к жизни, попытка остаться живым и наполнить свою жизнь интересными связями, людьми, спровоцировать кого-то. Это был острый политический протест. Поймите, нормой был костюм либо черный, либо темно-синий. Коричневый костюм - уже инакомыслие, а если "какао с молоком" - уже можно расстреливать. А у меня были белые кофты, у меня была роскошная замшевая шляпа. Когда я пришел на занятие к педагогу Виктору Зиновьевичу Фейгису, он мне сказал: "Валентин Андреевич, где вы купили такую порнографическую шляпу?" Иначе он не мог сформулировать. Коммунисты старались уничтожить жизненное устройство, устои. И мы боролись, но не за звуки или одежду, не за красивый образ жизни. Мы боролись за право просто жить, оставаться живым. У меня сейчас дома 18 пар кожаных брюк и западногерманский комбинезон из чистой такой лаечки. Тоже стиляжная вещь. Так, что я по-прежнему стиляга, хотя и другого сорта.

Интервью с Валентином Тихоненко подготовила студентка 2-го курса исторического факультета СПбГУ Олеся Гук. Это исследование, фрагменты которого опубликованы в "Пчеле", осуществлялось при поддержке фонда Генриха Белля (Германия).

Георгий Фридман: Они были совершенно правы. Я на самом деле хотел бежать отсюда, у меня был план уплыть в Финляндию из Эстонии, я тогда был чемпионом по плаванию. Я сказал о своем намерении товарищу по бассейну, это дошло до ушей КГБ и они 7 лет следили за мной. Это было в 1948 году. Кто-то 7 лет получал зарплату. Потом Бог меня спас - Сталин умер. Меня арестовали и целый месяц допрашивали. Они не били, при Хрущеве пыток не было, но нервов потратили мне достаточно… Потом они мне сказали: "Идите, Фридман, но помните, туманный вы человек, что если бы вы признались, мы бы поняли, что это было юношеское у вас заблуждение. А теперь мы знаем, что вы стали матерым врагом советской власти". Я как-то выходил из кино с мамой, к нам подошел какой-то человек и сказал: "Таких как ты мы расстреливали!" За что, про что? Я хотел уплыть отсюда. Я думаю, что джаз и стиляжничество не спасли бы меня от самоубийства, но Бог дал мне веру, и я даже научился любить тех, кого ненавидел за глупость и обманутость. Эта обманутость существует и до сих пор.
[назад к тексту]

Пчела #11 (октябрь-ноябрь 1997)