История истинного ДЖАЗА

Владимир Фейертаг - лектор, музыкальный критик, автор книг о джазе, организатор и ведущий фестиваля "Осенние ритмы" и многочисленных концертов.

"Пчела": Что происходило с ленинградским джазом в послевоенные годы?

Владимир Фейертаг: После войны было не до джаза. Джаз люди могли слушать тогда только по радио или с довоенных пластинок. Но для советского среднего класса контакты с внешним миром тогда не существовали, это было время полной изоляции нашей страны от всего западного. И одновременно -"борьба с космополитами", борьба "за народность в музыке" и так далее. То, что было до войны, когда джаз существовал в виде танцевальных оркестров, то есть как в Америке, это все было ликвидировано после войны.

"Пчела": И вновь джаз появляется лишь в "оттепель"?

В.Ф.: Новый джаз - да, конечно. С "оттепели" начинается вхождение в джаз тех, кто его любит, кто может играть, начинается некая свобода. Очень оригинальная, на мой взгляд. Мы ведь жили в то время "двойной моралью". С одной стороны, вроде бы у нас нет никакого поощрения и нет никаких предпосылок для того, чтобы создавать джазовые коллективы, но как только надо выступить на какой-нибудь "фестивале молодежи и студентов" - свистнем, люди соберутся, сделают программу, поедут, представят. "Потемкинская деревня" такая. Поэтому все 50-е и 60-е годы отмечены очень любопытным явлением: мы как бы джаз развиваем, но только в одной форме, знакомой нашей бюрократии, - это форма большого джаз-оркестра. Потому что, на мой взгляд, эта форма является некоторой калькой с диктатуры. То есть дирижер и подчиненный. Нас эта форма устраивает: там есть ноты и есть отвечающий художественный руководитель - за все, что творится, и мы никак не можем согласиться допустить официально на эстраду, в какое-нибудь кафе, разрешить играть какому-нибудь маленькому ансамблю, в котором были бы импровизирующие музыканты. Потому что это не укладывается в сознание бюрократии: как же так - люди играют, никто ни за что не отвечает, нот нет, где написать этот гриф "утверждаем". И поэтому малые ансамбли появляются только на фестивалях, которые проводит комсомол (в то время комсомол курировал как бы молодежную культуру этого поколения). И все. Но пойти куда-то - в джазовое кафе, послушать, как сегодня, джаз в любых составах от дуэта до квартета - такого не было.

"Пчела": В "Музее петербургского джаза" Давида Голощекина экспозиция открывается пятидесятыми годами...

В.Ф.: Давайте спросим того же Голощекина, где он играл. Он играл в большом джаз-оркестре Вайнштейна, и малый состав был внутри оркестра. Потом поехал работать в оркестре Эдди Рознера, потом работал в Одесском оркестре, и только в 70-м году он собрал свой ансамбль для Дома культуры милиции. Рождение малого ансамбля Голощекина, петербургского, того, который сегодня называется джаз-ансамблем Голощекина - это 70-й год. А 70-е годы - это особая статья в нашей истории.

"Пчела": Как отразилась на джазе война?

В.Ф.: В военные годы была маленькая оттепель. В войну разрешалось многое из того, что идеологически было невозможно в мирное время. Я приведу вам маленький пример не из области джаза. Вы знаете, что до войны Клавдия Шульженко пела всего-навсего в джазе, и ей не давали никакого выхода ни на экран, ни на Всесоюзное радио, потому что считали ее "интимной певицей", а "интим" - это как бы нетипично. А во время войны - пожалуйста: она начинает петь самые популярные песни, и среди них, допустим, песня Фрадкина "Случайный вальс", где такие слова: "Ночь коротка, жизнь нелегка, и лежит у меня на ладони незнакомая Ваша рука... Пусть я с Вами совсем незнаком", и так далее и тому подобное. То есть во время войны поощряется даже адюльтер. Вот во время войны у нас показали фильм "Серенада Солнечной Долины" с оркестром Гленна Миллера. Это был американский фильм, который свидетельствовал о том, что союзники верят в победу, оптимистично настроены. Этот фильм показывали постоянно у нас - до 45-го года. Потом, в 45-м году, после войны, мы как бы дружили с Америкой: многие джазовые коллективы готовились поехать туда, мы готовились принять американские коллективы, но внезапно все это закончилось, потому что началась "холодная война". Так что во время войны слушать джаз можно было, в кинотеатрах перед сеансами иногда играли джаз-оркестры. Джазмены работали так же, как все остальные музыканты: ездили на фронт, работали в тылу - не до того было, чтобы запрещать.

"Пчела": Еще о послевоенном времени: те люди, которые слушали и играли джаз, отличались от основной массы?

В.Ф.: Они отличались тем, что знали больше, они были в некотором роде диссидентами того времени. Они не вступали в конфликт с системой, но ведь они должны были где-то зарабатывать. И они работали в ресторанах, играли какую-то музыку - кто-то более джазовую, кто-то менее джазовую, но в принципе ведь джаз построен на определенных западных ритмах. Эти ритмы, допустим, четыре четверти, какой-нибудь свинг и прочнее - все было запрещено. Ведь разрешено было играть только вальсы, марши и польки.

Было официальное постановление. Утесов в своей программе, может быть, давал один западный шлягер только, но только для того, чтобы разоблачить Запад. Например, "Песня американского безработного"... Публика принимала это на бис, трижды просила, так нравилось. Но это была как бы критика.

В послевоенные годы на танцплощадках были списки, что можно играть, что нельзя: русский бальный, мазурка, медленный вальс. Один вальс в начале, другой вальс в конце. Ни одного фокстрота, ни одного танго, ни одной румбы, то есть никаких западных влияний. И только на очень закрытых студенческих вечерах, где-то в пятидесятые годы, если была уверенность, что на тебя не настучат, кто-то мог сыграть какой-нибудь американский фокстрот. В принципе, это строго преследовалось.

"Пчела": Вы могли бы описать типичного человека-любителя джаза тех лет?

В.Ф.: Прежде всего это музыканты. Самым выдающимся человеком был тогда Орест Оскарович Кандат. Это утесовский музыкант, который ушел от Утесова и где-то в пятидесятые годы создал в Петербурге ансамбль, который играл "халтуры", то есть он неофициально играл танцы по выходным в институтах, школах, клубах. Это были закрытые вечера, попасть на них было очень трудно. Это был человек, который ничего не боялся: он играл американскую музыку, публика выла от восторга, и ходила следом за этим составом, чтобы послушать.

"Пчела": Существовали различия между Ленинградом и Москвой?

В.Ф.: В те годы джазовая музыка могла быть услышана только в ресторанах. Например, у нас был ресторан "Астория", который всегда отличался тем, что там играли очень хорошие музыканты, которые знали джаз и могли его играть. И туда многие прорывались, чтобы посидеть послушать.

Думаю, что в Питере всегда было всего меньше, потому что Питер поменьше просто, чем Москва. К тому же питерская культура находилась под страшным давлением после "Ленинградского дела", Питер вообще считался крамольным городом.

А потом случилось так, что в 58-м году в Питере возник первый джаз-клуб, раньше, чем в Москве. Это, я думаю, совершенно случайное стечение обстоятельств - молодые люди, любящие джаз, сумели договориться с дирекцией Дворца культуры имени Горького, то есть того самого писателя, который ругал джаз - договориться о том, что такой клуб может существовать.

"Пчела": Современное представление о стилягах сформировано такими группами, как "Браво", которые изображали стиляг, а играли смягченный, эстрадный рок-н-ролл.

В.Ф.: Видите ли, стиляги тоже были людьми разными, разного уровня. Стиляги - это люди, которые стремились выглядеть по определенной моде; кто-то любил рок-н-ролл, кто-то любил джаз, некоторые предпочитали музыку кантри. В любом случае это были люди, которые склонялись к слушанию западной музыки и которые очень не любили советскую песню и советскую эстраду.

"Пчела": А каких-нибудь конкретных стиляг в нашем городе вы могли бы назвать?

В.Ф.: Кажется, первым стилягой в нашем городе был Георгий Фридман, о котором был написан фельетон в газете "Смена". Он был первым человеком. Это был джазовый стиляга, к нему можно было подойти - он все знал о джазе. Говорил он на американский манер, вставляя словечки, это было модно в то время.

"Пчела": Были еще заметные личности среди этих людей?

В.Ф.: Я как Гиляровский в данном случае выступать не могу, могу сказать о музыкальном фоне, который мне знаком, но о том, как было в обществе... В каждом квартале были свои герои, свои стиляги, свои предводители, скажем так. Потому что естественно были тусовки, но в то время тусовки были на улице в определенном районе, как скажем "Бродвей" на Невском (знаете, от Литейного до Московского вокзала, та сторона, где четные дома). На Петроградской стороне такой же тусовкой славилась площадь Льва Толстого. Собирались на улице, потому что очень редко можно было найти просторную отдельную квартиру, где можно было собраться: все жили в коммуналках, еще не началось хрущевское квартирное строительство и редко у кого в центре города была квартира. Но я, например, помню, что в огромной квартире на Моховой улице за какие-то деньги я ходил смотрел джазовые кинофильмы на 16-миллиметровой пленке: "Джордж из Динки-джаза", ту же "Серенаду"... Я уж не помню, кто меня туда провел, но мы пришли - там было человек 35. Сидели люди в большой гостиной и смотрели кино. Разумеется, секретно, разумеется, тайно. И все довольны.

"Пчела": Приезжали джазовые люди в Ленинград того времени?

В.Ф.: Впервые джазовые люди приехали в 59-м году. Приезжал дуэт Mitchell-Ruff - Дуайк Митчелл и Уилли Рафф. Этот дуэт выступал в Консерватории. Ну, все пошли смотреть-слушать, джазовые музыканты. Они приехали, как педагоги по какому-то обмену, я даже сейчас не могу сказать, какой это был уровень обмена, но это был официальный визит. Причем, так же как и в 61-м году, когда приехал биг-бэнд Бенни Гудмана, играл концерт на Зимнем стадионе, контакты с этим оркестром, с музыкантами практически запрещались, и те, кто туда проникали, обязательно попадали под наблюдение, их потом таскали и говорили: "А чего вы там с ним...?" То ли боялись передачи каких-то сведений, то ли вообще просто не любили контактов с заграницей. В то время это многим портило биографию, потому что из-за таких контактов выгоняли из институтов, из комсомола.

"Пчела": В 70-х годах рок-концерты порою устраивались в кафе под видом фиктивных свадеб...

В.Ф.: Ну, в джазе такого не было. Потому что у нас в Питере клубное движение было довольно мощным. Смотрите, в октябре 58-го года открылся клуб "Д-58", в мае его закрыли после большого джазового концерта, признав, что он был "нехудожественным": слишком много было американской музыки и мало советской. Затем через год открывается клуб в ЛЭТИ, открывается клуб в Университете, открывается клуб в Химико-фармацевтическом институте, в ЛИТМО - понимаете, клубы пошли по институтам: студенчеству не запретишь, правда? Они под наблюдением своего парткома создавали клубы: ну что, молодежь интересуется, собирается, слушает пластинки, пускай. Играют - тоже хорошо. Потом они начали выходить на город со своими мероприятиями. Потом появился джаз-клуб "Квадрат", следом - джаз-клуб "Камертон" во Дворце культуры Первой пятилетки, джаз-клуб "Восток" в ДК Пищевой промышленности. То есть у нас было большое клубное движение в отличие от Москвы. И тогда появилась возможность играть джаз уже в клубе.

"Пчела": Уход Бориса Гребенщикова, человека из мира рока, в "сторожа" был сильной культурной оппозицией.

В.Ф.: Рок-н-ролл был сильной культурной оппозицией. А джаз, я бы сказал, был оппозицией музыкально-технологической. Джаз - космополитическая музыка, американизированный язык музыкального общения, но ведь джаз не имеет текстов.

"Пчела": Но он имеет названия.

В.Ф.: Но их можно легко сменить. Кстати, первые джазовые пластинки - они все с измененными названиями. Ну, допустим, нельзя назвать пьесу, как она называется в Америке, "Американский патруль", ее называют "На заставе". И такие пластинки - мы сегодня смеемся, - но они были опубликованы. А рок-н-ролл, особенно рок-песня, и бардовская песня, которая сливается с советским движением рока - вот это опасно, потому что там есть текст. Должен вам сказать, что вообще успех джаза, его легализация на эстраде в 70-е годы сказана с пониманием партийными чиновниками того факта, что джаз не так уж опасен по сравнению с вокально-инструментальным жанром и авторской песней в особенности. И, скажем, Высоцкий и Галич были опаснее, чем Козлов, Бриль и Голощекин.

"Пчела": Но с легализацией джаз утратил остроту, интерес к нему упал.

В.Ф.: Я бы не сказал, что джаз потерял актуальность. Если, допустим, в 50-е годы джаз был знаменем для целого поколения, то в 70-е годы он перестал быть знаменем и стал просто музыкой.

"Пчела": Можно все-таки определить в Петербурге-Ленинграде это поколение, которое выросло на джазе? В Америке были Lost Generation, Beat Generation...

В.Ф.: Я думаю, что такие аналогии безосновательны. Мы, допустим, понятия не имеем о том, сколько людей в 70-е годы не любили советскую власть. Все рассказывали анекдоты, а на выборах 99,9 процента. Мы все-таки особая страна и особая публика.