Голубой Ленинград от Кирова до Собчака

Павел Черноморский

В царской России "содомский грех" считался тяжелым уголовным преступлением и карался многолетней каторгой, с приходом к власти партии большевиков в 1918 году статья о "добровольном половом контакте между гражданами одного пола, достигшими совершеннолетия" была изъята из кодекса и вновь появилась в нем лишь 17 декабря 1933 года. Статья 154 (позже 121) просуществовала в советском законодательстве до 1993 года, и на протяжении всего этого срока в многочисленных советских тюрьмах и лагерях успели перебывать около пятидесяти тысяч человек, привлеченных по обвинению в "мужеложстве". Сразу после утверждения пресловутой статьи УК в Москве и Ленинграде начались аресты неугодных по тем или иным причинам властям представителей творческой интеллигенции, старой профессуры, артистической и литературной богемы, а на страницах ведущих советских газет "Правда" и "Известия" появилась статья отца советской литературы Максима Горького, в которой идол западной левой интеллигенции заявлял: "Гомосексуализм - это не что иное, как губительное влияние буржуазии Запада и германского фашизма. Стоит уничтожить гомосексуализм и, я уверен, фашизм исчезнет". Однако с победой над нацистской Германией проблема непохожих людей, естественно, не перестала существовать ни в коей мере. В Ленинграде среди элитарной интеллигенции по- прежнему сильны были "декадентские настроения а-ля Михаил Кузмин", в городе все еще существовали тайные голубые притоны. В Ямских банях и на вокзалах так же, как и раньше, собирались гомосексуалисты-маргиналы: вышедшие из тюрьмы уголовники и многочисленные любители мальчишеского тела. Статья, обещавшая приверженцам однополой любви в виде наказания пятилетнее тюремное заключение, оставалась незыблемой...

В тридцатых и сороковых годах особенной популярностью в среде ленинградских элитарных гомосексуалов пользовался так называемый "салон Юрьева", названный так в честь его знаменитого хозяина и вдохновителя - народного артиста, любимца наркома Ежова и самого Сталина, звезды Александринского театра Ю.М. Юрьева. Встречи "юрьевского кружка" проходили прямо за театральными кулисами Александринки, при этом престарелому мэтру все сходило с рук - никто не смел замахнуться на лучшего артиста Советского Союза. Интересно, между тем, что почти все знакомые Юрьева в то или иное время успели побывать в доме на Литейном, а многие из них так и не вернулись оттуда. Вероятно, в конце тридцатых годов тучи стали сгущаться и над самим Юрьевым, однако вскоре началась война, и властям было не до любовных похождений экзальтированного артиста. После войны салон "крупного представителя советской романтической школы" продолжал благополучно существовать вплоть до смерти Юрьева в 1948 году. Говорили, что все свое гигантское состояние талантливый артист оставил некоему молоденькому лейтенанту, а вездесущий НКВД, естественно, тотчас приставил к тому с полсотни приживалов, с которыми молодой человек и прокутил за какие-то полгода все богатства своего покровителя. Так или иначе, в среде творческих интеллигентов гомосексуализм продолжал оставаться tres possible и зачастую воспринимался в прибогемленных компаниях как немаловажное отличие "истинной русской интеллигенции от новоявленной и законопослушной советской образованщины". Часто упоминались имена полузабытого тогда поэта серебряного века Михаила Кузмина, известного художника Иванова и скульптора Козловского. Многие говорили о преемственности поколений петербургских гомосексуалистов, когда рослых гренадеров сменили матросы Балтфлота, а вместо юнкеров и мальчишек-мастеровых появились суворовцы и курсанты многочисленных военных училищ, зарабатывающие интимными услугами небольшие деньги. Вообще тема армии, военной службы играла в голубом мифе послевоенного Ленинграда далеко не последнюю роль. Дедовщины, по крайней мере, в ее современном варианте, не было, и многие гомосексуалисты, служившие в конце пятидесятых - начале шестидесятых, вспоминают армейскую школу, как один из самых прекраснейших периодов своей жизни. Бывали случаи, когда откровенно гомоэротические стихи появлялись на страницах армейских газет, а бой-френдами новобранцев становились офицеры - как правило, молодые командиры взводов, которые, вступая с солдатами в известные отношения, напевали: "Первым делом мы испортим самолеты, ну, а девушек, а девушек - потом".

Заметной фигурой в голубой жизни северной столицы в шестидесятые годы был известный филолог и писатель Давид Дар - "человек, который ничего не боялся". О Даре ходили легенды. Рассказывали, что на встрече с членами литературного клуба "Дерзание" во Дворце пионеров он в присутствии Гранина и Ольги Берггольц на вопрос малолетнего литературоведа: "Что вы больше всего цените в нашей советской молодежи?" - ответил: "Эрекцию!" Тесно связанный с московскими редакциями и издательствами, Дар помогал молодым начинающим поэтам публиковать на страницах журналов и в антологиях поэзии молодых литераторов свои произведения, устраивал их на работу, нередко помогал им деньгами, что ни в коей мере не значит, что взамен он требовал от своих юных друзей каких-либо интимных услуг.

Еще более ярким персонажем в те времена был гениальный и аполитичный Рудольф Нуреев, которого официальная советская гомофобия заставила убежать из СССР. Писатель Геннадий Трифонов рассказывает, как в 1960 году он случайно наткнулся на Нуреева, целующегося с суворовцем через проем ограды училища на Садовой улице. Испугавшийся незнакомца курсант убежал в казарму, а одетый по тем временам необычно и франтовато - в ковбойку и американские джинсы - Нуреев повернулся к Трифонову и, улыбаясь во весь рот, спросил: "Ну, как - понравилось смотреть?" Во второй раз писатель встречался с Рудольфом незадолго до смерти последнего в Лондоне на какой-то очень элитарной и дорогой вечеринке. Нуреев сразу узнал его и подарил ему американский гей-журнал "Кристофер-стрит" с переведенными на английский стихами Трифонова и надписью "Жертве режима от жертвы балета". В словах великого артиста содержится горькая правда - в застойном СССР быть гомосексуалистом значило постоянно находиться под угрозой ареста, милицейских издевательств и оскорблений, наконец, нелегкой участи в тюрьме и колонии. В этом плане очень показательна судьба все того же Геннадия Трифонова - выпускника филологического факультета, посаженного на четыре года по сфабрикованному делу. На суде Трифонов впервые увидел некоего шестнадцатилетнего подростка-наркомана, которого он якобы склонил к мужеложству. Уже после выхода Трифонова из лагеря "несчастная жертва" сама явилась к нему и просила прощения, подробно рассказав, каким образом и кем было сшито дело. Подобная история произошла и в начале восьмидесятых годов, тогда ведущий режиссер ленинградского ТЮЗа Зиновий Карагодский был арестован и осужден по 121 статье, в вину ему ставилось то, что он якобы пытался изнасиловать двадцативосьмилетнего подсобного рабочего театра, между тем фиктивность и дела и обвинения была очевидна совершенно всем - причиной же травли Карагодского послужил его конфликт с директрисой театра. Видному археологу профессору ЛГУ Клейну повезло несколько больше - его, обвиненного в совращении студента, просто выгнали из университета, в этот раз до суда дело не дошло.

Как правило, следственные органы не использовали 121 статью напрямую - она лежала в запаснике на случай устрашения. В 1980 году Трифонов вышел из тюрьмы, сейчас его романы активно печатаются на Западе, а судьба его привлекла внимание виднейших гей-журналов мира.