Однако Мундт тут же делает существенную уступку старой теории драмы, когда принимает как должное положение Аристотеля: если герой не должен быть ни идеально хорошим, ни ужасно дурным, то все же должен стоять на такой ступени почета и могущества, чтобы через него явственно раскрывалась сущность человеческой жизни. Иначе говоря, по своему социальному положению герой должен стоять на той высоте, которая в сословном и классовом государстве только и дает ему возможность действовать совершенно свободно.

Драма имеет также дело с двойственностью человеческой природы, которая разрывается между «временными требованиями бытия и вечными идеальными стремлениями» (337). Драма

напоминает зрителю об этих идеалах, возбуждая в нем чувство, что загадки и сложности его собственной жизни решаются здесь, на сценических подмостках.

Благодаря тому что драма оказывает наиболее сильное воздействие на наш внутренний мир, она и является высшим видом искусства.

Обращаясь к понятию трагического, любопытно проследить, как трансформируется у Мундта концепция Гегеля. Он следует за ним, когда определяет эпическое состояние мира как внутреннее единство личности и общества. Эта гармония нарушается в тот момент, когда начинается история, с которой связано пробуждение всех противоречий действительности; вся жизнь меняется, раздваивается. «Это глубоко внутреннее раздвоение бытия, свойственное действительным формам жизненной борьбы, есть трагическое, в котором все бытие достигает своего высшего развития» (294).

Эпическое и идиллическое мирное существование, самая ограниченность которого создавала уют жизни, уступает место такому состоянию, когда ограничения становятся отрицанием нравственной свободы и высшего назначения личности. Тогда возникает борьба против этого, борьба за свободу. «В этой борьбе человек осуществляет свое высшее достоинство и свое высшее назначение, и трагический ореол, украшающий его в поражении, есть подлинный венец его существования и истинное искупление судьбы» (294).