Во Франции классицизм настолько укоренился в искусствах, что укрепление его в годы буржуазной революции представляло собой продолжение национальной традиции. Однако революционный дух времени совершенно изменил внутренний дух классицизма. Идеологическую основу этого стиля всегда составляло утверждение примата общего над личным. В пору расцвета абсолютизма «общее» воплощалось в монархии и ее носителе — короле. Просветительство выдвинуло на первый план понятие законности и гражданственности; здесь еще оставались и понятие общего, и роль государя как вершины общественной власти, но если в драме XVII в. любой конфликт ставил монарха выше закона, то в просветительстве государственность уже не отождествляется с монархом в полной мере. Монарх, правитель оценивались с точки зрения их соответствия идеалу государя. Революция окончательно разрывает эти два элемента общественной жизни. Отныне монархия становится синонимом деспотизма, полной противоположностью закону и справедливости; только народовластие может быть истинной государственностью.

Политический переворот получил прямое выражение в драматургии периода буржуазной революции, в суждениях публицистов, писателей и критиков. К- Державин в своем труде «Театр Французской революции» 2 собрал богатейший материал, убедительно показывающий новое понимание театра и драмы, возникшее в 1789—1794 гг. Приведем из его книги несколько типичных высказываний.

Газета революционной партии якобинцев «Журналь де Монтань» писала в 1793 г.: «Если вы хотите укрепить револю-

цию, следует изменить наши нравы, наши театры, наши пьесы нашу литературу. Все, что окружает нас, должно принять муже ственные и строгие республиканские очертания» (103). Реши тельно отвергается репертуар старого режима, даже если эт< касалось ставших к тому времени классиками Корнеля и Расина Некто Аристид Валькур в статье «Размышления о театре» пи сал: «Совершенно необходимо не ставить больше таких пьес которые бы напоминали о старом порядке, если только не делать этого в целях вызвать к нему отвращение, напомнить о егс пороках и заклеймить его позором. Недостаточно декретировать запрет ставить контрреволюционные пьесы, нужно суметь обойтись без наших шедевров прошлого в течение десяти лет, по крайней мере. Когда вместо распущенности и уродства старого порядка утвердятся республиканские нравы, наши дети будут смеяться над прошлым. Спрячем же в библиотеках монархические пьесы и отправим на чердак костюмы и бутафорию театральной аристократии...» (104). «Газета свободных людей» возмущалась тем, что в Национальной опере идут произведения о судьбах царских родов античной Греции: «Республиканская строгость не потерпит этого оскорбления своих принципов!.. Театр оперы не имеет права говорить о своих гражданских чувствах, если он продолжает показывать республиканцам только «Ифигений» и «Эдипов»... Слишком многими привилегиями пользуется театр, который преподносит республиканцам за их собственные деньги хвалы преступлениям королевской власти!» (104). Не избег общей участи классиков и Мольер. Член Конвента Жозеф Лебон запретил в г. Камбре постановку «Плутней Скапена» на следующем основании: «Вместо того, чтобы стать пламенным очагом патриотизма и школой добродетели, театр погряз в непристойностях и бессмыслицах старого порядка. В тот момент, когда все должно напоминать гражданам о любви к свободе, им хотят показывать «Плутни Скапена». Этого не случится!» (105) Еще яснее мотивы, диктовавшие запрет старых комедий, выражены в «Листке общественного благополучия»: «Мы не потерпим, чтобы петиметры, кавалеры и маркизы в их аристократических нарядах награждали на сцене палочными ударами своих слуг. Слуг и лакеев больше не существует, так как не существует больше господ. Изображать подобные унизительные сцены — это значит бесчестить свободных людей» (105).