Констан не отрицает за французской трагедией таких достоинств, как концентрированность действия, выразительность языка, изящество стиля, но они не должны мешать правильной оценке других форм драмы. Констан, следуя за Сталь, утверждает новую тогда для французов идею, что у каждого народа может быть свое понимание поэзии и что не существует единой для всех формы красоты в искусстве и в драме.

Различия между двумя системами театра — французской и немецкой — в особенности сказываются в понимании характера героя. Немецкие драматурги, замечает Констан, «изображают своих персонажей со всеми их слабостями, непоследовательностью, с теми постоянными колебаниями, которые свойственны человеческой природе и создают живых людей» (154). Как известно, Валленштейн был суеверен и верил астрологическим предсказаниям. После века разума подобная черта могла показаться зрителям нелепой. Констан защищает право драматурга изображать историческое лицо таким, каким оно было на самом

деле. Но при этом он отходит от Шиллера, более верного истории, и не хочет представить Вальштейна (Валленштейна) честолюбивым.

Зато изображение любви в трагедии Констана осуществлено в немецком духе. В противоположность французским трагедиям, в которых любовь подчинена правилам светского этикета, Констан, изображая Теклу, стремился, по его словам, «воспроизвести ее кротость, чувствительность, ее любовь, ее меланхолию» (156). Все же, как он признается, Констан побоялся включить в характеристику героини все, что «слишком противоречит нашим привычкам и полно того, что ...называют немецким мистицизмом» (156).

Резюмируя взгляды Констана, Б. Г Реизов с полным основанием пишет: «Во многих вопросах, связанных с поэтикой драмы, Констан как будто отдает предпочтение французской системе, даже тогда, когда он явно предпочитает немецкое понимание поэзии. Французская система разумнее, практичнее и даже художественнее, в ней больше искусства, и она более доходчива и понятна широкому зрителю...